Юрий Анненков. Баловень судьбы

«Чтобы одному человеку столько талантов дано!» — завидовали ему коллеги — художники, поэты, писатели, кинематографисты. Потому что Юрий Анненков был не в последнюю очередь талантливым поэтом, писателем, кинематографистом, но в первую — художником, графиком, чьи работы знают даже те, кто никаких графиков не знает.

Звездный парадокс — как бы ни падал на тебя свет звезды, рядом с которой ты находишься, тебе всегда суждено оставаться в ее тени. Но с художником Юрием Анненковым, с детства пребывавшим в окружении ярчайших знаменитостей эпохи, все случилось иначе…

Несколько лет назад один из написанных им кубофутуристических портретов был продан на аукционе Christie’s за 4 миллиона фунтов стерлингов. Даже сам перечень портретных моделей Анненкова выглядит внушительно: Максим Горький, Николай Евреинов, Александр Бенуа, Борис Пастернак, Анна Ахматова, Георгий Иванов, Владислав Ходасевич, Федор Сологуб, Корней Чуковский, Николай Петров, Евгений Замятин, Михаил Кузмин, Всеволод Мейерхольд, Владимир Маяковский, Виктор Шкловский, Велимир Хлебников, Алексей Ремизов, Иван Пуни, Всеволод Пудовкин, Федор Комиссаржевский, Ольга Глебова-Судейкина, Борис Пильняк… он был дружен со всеми; а еще портреты революционных вождей, включая Ленина и Троцкого, красных командиров, в большинстве потом расстрелянных, знаменитых русских парижан и французских актеров — великолепное созвездие Юрия Анненкова. Когда Анненков взялся написать автобиографию, она сама собой превратилась в огромное собрание биографических очерков о его великих друзьях — «Дневник моих встреч».

Он вовсе не был «прилипалой» (если у вас вдруг возникло такое впечатление). Хотя сегодня его помнят лишь как художника, создавшего удивительные портреты знаменитых современников, друзья знали его и как замечательного живописца, графика, книжного иллюстратора, театрального декоратора, сценографа, режиссера, поэта и писателя. «Наш пострел везде поспел», — восхищался многообразием талантов друга известный русский масон в Париже, писатель Михаил Осоргин.

И все же главным талантом в нем было его неиссякаемое жизнелюбие. «Жизнь ему вкусна, — писал о нем Корней Чуковский. — Любят его все очень, зовут Юрочкой». Он был рожден с добрым солнцем внутри, но в детстве мечтал стать революционером, как весь анненковский род. Его дальним родственником был тот самый декабрист Иван Анненков, чья романтическая история любви с француженкой Полиной Гебль, отправившейся вслед за женихом на каторгу в Сибирь, была воспета не одним романистом. Ту же судьбу повторил и его отец, Павел Семенович Анненков, который был народовольцем, по счастливой случайности избежал повешения, прошел через сибирскую каторгу, а когда ее заменили ссылкой в Петропавловск Акмолинской области (ныне Казахстан. — Прим. ред.), к нему приехала жена, и там в 1889 году у них и родился сын, нареченный Юрием. Ему было 4 года, когда семье разрешили переехать в Самару, где Павел Анненков познакомился с семьей Ульяновых, и с тех пор у них с Владимиром Лениным завязалась переписка. Когда Юре исполнилось 6 лет, Анненковы перебрались в Санкт-Петер-бург, где глава семейства, благодаря связям с бывшими соратниками по подполью, а ныне высокими чиновниками, возглавил крупное страховое общество, имевшее отделения в самых захолустных углах империи, разбогател и обзавелся прекрасным имением в финляндском местечке Куоккала (ныне Репино).

«Гимназист пятого класса, Я БЫЛ УЖЕ ЗАМЕШАН В РЕВОЛЮЦИОННОМ ДВИЖЕНИИ»

Тогда же гимназист Юрий Анненков познакомился с кумирами-революционерами. Народоволец Вера Фигнер, выйдя из заключения, гостила у них. «Я слышала, что вы уже тоже революционер?» — улыбалась она и расспрашивала «Юрика» о школьных организациях. «Гимназист пятого класса, я был уже замешан в гимназическом революционном движении, выступал с речами на нелегальных гимназических сходках, участвовал в уличных демонстрациях, прятался от казаков в подворотни, видел кровь на мостовой и на тротуарах, потерянные калоши и зонтики, состоял в школьном «совете старост», — вспоминает он. За революционность, но в большей степени за карикатуры на учителей мальчика исключили из гимназии.

Сосед по даче, «буревестник революции» Максим Горький, его одобрил: «Молодчага, такты, пожалуй, скоро и в университет попадешь». И пояснил, что имеет в виду не тот университет, в котором читают лекции, а тот, в котором построены одиночные камеры с решетками на окнах, намекая на название будущей книги — «Мои университеты». Горький был для него «старшим товарищем», дружбу с которым он пронес через всю жизнь.

А вот Ленин, в 1906 году скрывавшийся от полиции на соседней даче Ваза в Куоккале, произвел на юношу странное впечатление: «Небольшого роста, бесцветное лицо с хитровато прищуренными глазами, типичный облик мелкого мещанина». Анненков вспоминает, как, раскачиваясь в их саду на качелях, тот, посмеиваясь, говорил: «Какое вредное развлечение: вперед — назад, вперед — назад! Гораздо полезнее было бы: вперед — вперед! Всегда — вперед!» И все смеялись вместе с Лениным.

А еще рядом с Анненковыми в Куоккале жило музыкальное семейство Пуни и друг детства Иван Пуни — будущий знаменитый художник, бравший тогда уроки у Ильи Репина, купившего здесь имение Пенаты почти одновременно с Анненковыми. В другом доме жил художник и меценат, друг Евреинова и Мейерхольда Николай Кульбин. Добрым соседом был Корней Чуковский, который в своем знаменитом домашнем журнале «Чукоккала» написал и про первое знакомство с «талантливым гимназистом», из которого, «кто знает — может быть, выйдет поэт, а быть может, художник».

«Я был еще подростком, когда в 1905 году Репин, увидав мой портретный набросок с писателя Евгения Чирикова (жившего на нашей даче), погладил меня по голове и сказал: «Ты будешь крепким портретистом… если не собьешься с дороги», — вспоминал Анненков. С Репиным он, несмотря на разницу в возрасте, подружился, и они часто хаживали друг к другу в гости. В Пенатах юноша перезнакомился с множеством знаменитостей, приезжавших из столицы. В этом своеобразном Переделкине Серебряного века гости, как в сообщающихся сосудах, перетекали из дома в дом, и у Анненковых гостили многие литераторы — они даже прозвали их имение «литературной дачей». «…В комнате для друзей на кровати, на которой в разное время ночевали Владимир Маяковский, Михаил Кузмин, Василий Каменский, Осип Мандельштам, Виктор Шкловский, Лев Никулин, Бенедикт Лившиц, Владимир Пяст, Александр Беленсон, Велимир Хлебников, всех не упомню…» — пишет он в «Дневнике моих встреч», вспоминая, как, например, былинный «сказитель» Рябинин копал с отцом грядки в огороде и обильно «сказывал» («слушать его я мог без конца, как добрый церковный хор»). Как Николаша Евреинов, проживавший в доме целую зиму, развел во втором этаже курятник, «так что там пришлось произвести капитальный ремонт».

Изгнанный из гимназии, среднее образование Юра завершил частным образом и поступил на юрфак университета в Петербурге, хотя не собирался становиться юристом: просто вся талантливая молодежь тогда училась там. Он посещал рисовальные классы Зайденберга, где учился и Марк Шагал, но год спустя срезался на экзамене в Академию художеств и потом брал частные уроки у знаменитого профессора Академии Яна Ционглинского, стяжавшего в столице славу «первого русского импрессиониста». Ционглинский прозвал его «Малявиным в студенческой тужурке» и дал оригинальный совет — плюнуть на Академию — и на юрфак тоже — и отправляться во Францию.

В ПЕТЕРБУРГ ОН ВЕРНУЛСЯ МАСТЕРОМ, виртуозно владеющим разнообразными «измами»

В Париж он прибыл весной 1911 года. Снимал ателье на улице Кампань-Премьер и посещал знаменитые художественные академии «Гранд-Шомьер» и «Ля Паллет». Тогда же там жил и его друг Иван Пуни, с которым они гуляли по бульварам в вывернутых наизнанку пиджаках, «эпатируя» публику. Очарованный городом любви веселый и общительный петербуржец пил в уютных кабачках и соблазнял в Люксембургском саду парижанок, в честь которых писал потом стихи. Например: «Это была девушка шестнадцати лет, звали эту девушку Мариетт…» Впрочем, помимо Мариетт были «маленькая Габриель», еще Генриетта. Как утверждают биографы Анненкова, в последнем случае речь идет о юной натурщице Генриетте Мавью, музе Кислинга и Модильяни.

Но при всем при том молодой повеса умудрялся много работать, постоянно рисовал и городские пейзажи, и уличные сценки. В Петербург он вернулся мастером, виртуозно владеющим разнообразными «измами» — от импрессионизма до сюрреализма и кубизма, а его бесподобное кубическое полотно «Адам и Ева», хранящееся ныне в Третьяковской галерее, произвело настоящий фурор. Впрочем, он все больше рисует карикатуры и шаржи для «Сатирикона» или «Аргуса». Талант молниеносных зарисовок приводит его в театр, где в 1913 году он дебютирует в качестве художника-декоратора у доброго знакомца по Куоккале, режиссера Николаши Евреинова в театре «Кривое зеркало». Живет в основном в Куоккале, где частенько «дуется» с Владимиром Маяковским в крокет по пятьдесят копеек партия.

Анненков был у Репина в Пенатах, отмечая день его семидесятилетия, когда пришла, запыхавшись, соседка по даче и выдохнула: «Война!» Первая мировая война почти не изменила жизнь столичной богемы. Большинству друзей удалось отвертеться либо с помощью влиятельных родственников (как Шагалу и Анненкову), другим помог Горький (как Маяковскому), а самые немощные (как поэт Кузмин) не прошли по здоровью. Из друзей на войну ушли разве что Николай Гумилев и Бенедикт Лившиц. Оба позднее были расстреляны большевиками.

Военное время Анненков весело проводил в богемном подвале «Бродячая собака» на Михайловской площади в Петербурге, где собирался весь цвет столичных литераторов, и в Куоккале — катался на лодке в Финском заливе с Мейерхольдом, вел пьяные дискуссии с Сергеем «Сережей, Серегой, Сергуней» Есениным, с которым познакомился на одной из репинских сред, увел к себе ночевать, и знакомство быстро перешло в «близость и потом в забулдыжное месиво дружбы».

Его все больше увлекал театр, он работал в кабаре «Привал комедиантов», сотрудничал с Театром им. В.Ф. Комиссаржевской в Москве, а с 1915 года еще и с кабаре «Летучая мышь» Никиты Балиева. Там познакомился с актрисой и балериной Еленой Гальпериной. Российская империя несла тяжелые потери на фронте, а для Юрия Анненкова наступило счастливое время любви. Роман был стремительным и со скорой свадьбой.

Когда произошло первое большевистское вооруженное восстание против Временного правительства, отец художника, Павел Анненков, возмущенный действиями радикалов из бывших соратников, порвал все письма Ленина и бросил в печь. А в ноябре к нему приехал от имени Ленина Марк Елизаров, муж старшей сестры Ленина, с предложением занять пост народного комиссара по социальному страхованию. Он отказался. Отправившись же через день в банк, узнал, что его текущий счет целиком конфискован. «Отец вернулся домой нищим. В 1920 году он умер. Когда весть о его смерти дошла до Ленина, моей матери была неожиданно назначена неплохая пожизненная пенсия, как «вдове революционера», — пишет Анненков-младший.

В отличие от отца его отношение к революции, как у большинства в петербургской богеме, было совершенно аполитичным. Свое место в ней он видел лишь «в качестве неисправимого ротозея»: «Политика как таковая нас не занимала. Мы интересовались жизнью искусства, мы жили этой жизнью». Вместо «мирового пожара» он рисует в кубической манере любимую жену в белых чулках, полулежащей, в задравшемся платье, у ее ног валяется пустой стакан и половина желтого лимона — образ роковой женщины, эффектной, холодной, отстраненной от хаоса, творящегося за стенами. Но в 1918 году судьба все же заставляет его рисовать революцию, когда сводит с автором поэмы «Двенадцать», скоро ставшим ему «очаровательным другом: ровным, открытым и верным». Иллюстрации Анненкова к этой поэме Блока без всякого преувеличения можно назвать шедевром. «Как будто бы хаос как будто бы противоречивых вещей, случайно выброшенных на одну плоскость, где крепко связаны бутылка и сентиментальные незабудочки, разбойничий нож и церковный купол», — пишет о них писатель Евгений Замятин.

От зачисления в Красную армию ему удалось «отмазаться» при помощи друга отца, бывшего народовольца и лекаря Ленина Сергея Елпать-евского. «Не беспокойся, мой мальчик, — сказал ему тот, — я начиркаю тебе на бумажке такую болезнь, что любая военная медицинская комиссия сразу же сочтет тебя неспособным носить оружие».

В тот год Гражданской войны Анненков пробрался в финляндскую Куоккалу, но вместо своего дома нашел «жалкого урода» — бревенчатый сруб с развороченной крышей, с выбитыми окнами, с черными дырами вместо дверей. Сорванная с потолка лампа валялась на полу в куче испражнений и рядом — записка: «Понюхай нашава гавна ладно ваняит».

«Руины моего дома и полуторадесятинный парк с лужайками, где седобородый Короленко засветил однажды в Рождественскую ночь окутанную снегом елку; где, гимназистом, я носился в горелки с Максимом Горьким и моей ручной галкой Матрешкой, где я играл в крокет с Маяковским; где грызся о судьбах искусства с фантастическим военным доктором и живописцем Николаем Кульбиным; где русская литература творила и отдыхала, — исчезли для меня навсегда, как слизанные коровьим языком…» — вспоминает Анненков. В1919 году, когда листовки с обещанием хорошего вознаграждения за поимку Бориса Савинкова были расклеены на улицах и на вокзалах, автор «Коня бледного» в течение целого месяца скрывался на квартире у Анненкова в Петербурге — на окраине, у самого Крестовского острова. Трамваи не ходили, извозчиков тоже не было, так как всех частников упразднили, а госконюшни еще не создали.

ВМЕСТО ДОМА НАШЕЛ «ЖАЛКОГО УРОДА» — БРЕВЕНЧАТЫЙ СРУБ С РАЗВОРОЧЕННОЙ КРЫШЕЙ, С ВЫБИТЫМИ ОКНАМИ

Жена Блока Людмила Дмитриевна, в девичестве Менделеева, предложила ему вселиться в квартиру Менделеева в центре, к счастью, пока еще не национализированную. «Сколько народу перебывало у меня в менделеевской квартире в страшные донэповские годы: от безымянных, пропавших без вести друзей до будущих лауреатов Сталинской премии. Поэты читали стихи, влюблялись в танцовщиц и в драматических актрис, — писал Анненков. — Алхимики, приходившие с бутылками, процеживали политуру сквозь семидневный, черствый и заплесневелый хлеб, приготовляя самогон: эти алхимики назывались «менделе-ями»… Присев к роялю, Мишенька Кузмин напевал вполголоса под собственный аккомпанемент столь несвоевременные куплеты…»

Мейерхольд предложил ему сделать какуюни-будь постановку в Эрмитажном театре в помещении Зимнего дворца, и там, в нетопленных, промерзших царственных стенах художник поставил малоизвестное произведение Льва Толстого «Первый винокур, или Как чертенок краюшку заслужил». Задача казалась невыполнимой: требовалось превратить драматических актеров в чертей, летающих по воздуху. Тогда он решил составить труппу из актеров театра и цирка, и по счастливому совпадению в петербургском цирке как раз выступал квартет акробатов «Четыре черта». «Вот этих четырех чертей я и привлек в мой ад, — пишет Анненков. — Черти летали и кувыркались в воздухе.

Канаты, шесты, трапеции, платформы находились в постоянном движении. Действие развивалось одновременно на сцене и в зрительном зале». «Первый винокур» прошел с большим успехом, но продержался на сцене всего четыре дня: театр ликвидировали из-за «буржуазной трактовки классика». А Анненков стал родоначальником перелицовок классики на сцене, создателем концепции динамических декораций и к тому же первым, кто слил воедино театр с прочими искусствами.

В годы военного коммунизма художник кормился по всякого рода комитетам — единственным источникам пропитания в Москве и Петрограде, выдававшим по распоряжению тех или иных начальников недельные «нормы» обнищавшим поэтам, художникам и ученым: столько-то унций конины, столько-то крупы, соли, табака и суррогатов жира. И лишь в Комитете по улучшению быта ученых (КУБУ), созданном Максимом Горьким, выдавалась еще и плитка шоколада. Как-то в разговоре с ним Анненков посмеялся над этой плиткой, а Горький ответил: «Все люди немного дети, и в седобородом ученом сидит ребенок. Революция их сильно обидела. Нужно им дать по шоколадке, это многих примирит с действительностью и внутренно поддержит». «Пайков существовало большое разнообразие, надо было только уметь их выуживать, — писал Анненков. — Это называлось «пайколовством». В «пайколовстве» художник достиг наивысшего мастерства, а вот его друг Блок оказался большим неудачником, и, хотя он всегда приходил к нему «спешно на выручку», к середине 1920 года здоровье поэта сильно ухудшилось. Трехлетие Октябрьской революции было решено праздновать с невиданным нигде в мире размахом. За зрелища отвечал Анненков. Ему поручили оформление съемок советского агитфильма «Гимн освобожденному труду» -первомайской пантомимы с участием четырех тысяч человек под звучание патриотических стихов — и «Взятия Зимнего дворца» — самого грандиозного массового представления того времени. Участвовало более восьми тысяч человек, оркестр в 500 человек, декорации занимали всю Дворцовую площадь (тогда — «площадь Урицкого». — Прим. ред.), были задействованы танк и крейсер «Аврора».

Он уже член Академии художеств, занимается станковой живописью, преподает в Свободных художественных мастерских и ставит вместе с другом Евреиновым спектакли в «Вольной комедии», когда начинается НЭП. Эпоха голода для советской богемы заканчивается. Увы, смертельно больному Блоку это уже не может помочь. Поэт умирает, когда ему как раз приходит разрешение на выезд за границу для лечения, о котором долго хлопотал Горький. Анненков целый день проводит у гроба друга, рисуя его посмертный портрет — «беспощадный лист», как выразился о нем Евгений Замятин. В конце лета расстреливают Гумилева, и весь год проходит под знаком террора. Всеми любимому Анненкову ничто не угрожает, и тот наслаждается жизнью — особенно едой. «Он ужасно восприимчив к съестному — возле лавок гастрономических останавливается с волнением художника, созерцающего Леонардо или Анджело», — пишет Чуковский, вспоминая, как «выжимал» из друга картинки для «Мойдоды-ра», а у того все не было времени — куча дел, включая правительственный заказ на портрет Ленина. «Я, знаете, в искусстве не силен, — сказал ему вождь, позируя за работой над документами в своем кабинете, — искусство для меня, это… что-то вроде интеллектуальной слепой кишки, и, когда его пропагандная роль, необходимая нам, будет сыграна, мы его — дзык, дзык! — вырежем. За ненужностью». Наконец портрет был закончен, и, покидая Кремль, художник возблагодарил Бога, что и на сей раз пронесло.

В тот год в Москву приехала Айседора Дункан, открыла школу танца для пролетарских детей в отведенном ей на Пречистенке бесхозном особняке балерины Балашовой. В этом особняке, ставшем штаб-квартирой имажинизма, в компании с Есениным Анненков часто проводил «оргийные ночи», имея в виду, что снабжение особняка продовольствием и вином шло непосредственно из Кремля. «Роман с Есениным был ураганный и столь же короткий, как и коммунистический идеализм Дункан, — писал Анненков. — Помню, как однажды, лежа на диване рядом с ней, Есенин, оторвавшись от ее губ, обернулся ко мне и крикнул: «Осточертела мне эта московская Америка! Смыться бы куда!» И уехал с женой за границу.

ВОЗНЕСЕННЫЙ НА КРЕМЛЕВСКИЕ ВЫСОТЫ, ОН РИСОВАЛ ВОЖДЕЙ РЕВОЛЮЦИИ

Когда осенью 1922 года на так называемых «философских пароходах» по инициативе Ленина стали высылать неблагонадежных интеллигентов, среди которых были Осоргин, Бердяев, Карсавин, Франк, Ильин, никому и в голову не могло прийти включить в списки имя всеобщего любимчика Анненкова. Вознесенный на кремлевские высоты, он рисовал вождей революции — готовил собрание портретов членов Реввоенсовета, и главным среди них должен был быть портрет Троцкого. В национализированном доме Льва Толстого в Хамовничес-ком переулке была отведена обширная комната, в которой и надлежало творить монументальное полотно (под три метра в высоту и два -в ширину). По этому случаю доставили огромный мольберт, тогда же шому удовольствию Анненкова — выдали специальный пропуск, разрешавший завтракать и обедать в столовой Реввоенсовета.

Первой проблемой стало, во что одеть вождя. Единственный революционный модельер, автор красноармейской беспогонной формы с суконным шлемом былинного стиля с красной звездой был расстрелян, и Анненкову пришлось придумывать свой «революционный костюм». В итоге он одел Троцкого в шинель с большим карманом на груди и фуражку из черной кожи, снабженную защитными очками. Сапоги, широкий черный кожаный кушак и перчатки из черной кожи, с обшлагами почти до локтей, довершали комплект. А когда портрет был готов, вождь одарил мастера огромными валенками на кожаной подошве, внутри которых золотыми буквами было вышито: «Нашему любимому Вождю, товарищу Троцкому от рабочих Фетро-Треста в Уральске». И в «одежде революции» соблаговолил сфотографироваться с ее модельером для памятного фото.

Этот снимок потом спас Анненкову жизнь. Как-то ночью художник не мог попасть домой, забыв ключ внутри квартиры и захлопнув дверь. Решил лезть в окно, но был схвачен милиционерами (милиция в то время с преступниками не церемонилась, расстреливая на месте). Никаких документов с собой не оказалось, зато в бумажнике нашлась фотография с Троцким, и он показал ее стражам порядка. После чего те вежливо извинились и даже подсадили его на подоконник.

Когда умер Ленин, ему пришла телеграмма (почтальон просто сунул ее под дверь: звонок не работал) с требованием срочно явиться рисовать посмертный портрет. Оставив телеграмму там же под дверью, Анненков спрятался на квартире знакомой актрисы (мол, о вызове ведать не ведал), и «отдуваться» пришлось Петрову-Водкину. Зато он принял участие в конкурсе Гознака на лучший ленинский портрет — с премией в целую тысячу рублей -и выиграл. «Это оказалось весьма своевременным, так как я подготовлял мой отъезд за границу, и, конечно, деньги были очень нужны. 1000 рублей равнялась тогда приблизительно 37 000 французских франков, что в 1924 году являлось для меня довольно полезной суммой. За границей у меня не было никаких связей, и я знал, что мне придется начать мою жизнь сначала», — пишет он.

В мае Анненков развелся с женой, в начале июня уже женился на ее молоденькой подруге, Валентине Мотылевой, но продолжал ревновать обеих, и обе любили его. Леночка Анненкова — так ее по-прежнему звали все друзья — даже за границу вслед за ним поехала — делать карьеру в кино, когда Анненков, взяв с собой молодую жену, в конце лета того же года отправился в командировку в Италию. Своим гигантским портретом Троцкого он должен был официально представлять Советский Союз на Пятом международном конгрессе рисунка в Венеции. Конечно, художник навестил своего «старшего товарища» Максима Горького, с апреля жившего в Сорренто, и гостил у него, предаваясь беседам и, цитируя Горького, «сладкой возможности оросить свою бедную душу хорошим стаканом красного вина».

Своим гигантским портретом Троцкого ОН ДОЛЖЕН БЫЛ ОФИЦИАЛЬНО ПРЕДСТАВЛЯТЬ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

Из Италии Анненковы перебрались в соседнюю Францию, где художник включился в подготовку советской экспозиции на Международной выставке современных декоративных и промышленных искусств, которая должна была открыться в Париже весной 1925 года. Поселились на улице Буало по соседству с Ремизовыми, и теперь они могли столь же часто ходить друг к другу в гости, как прежде. Едва устроившись во французской столице, он умудряется организовать собственную художественную выставку, показав на ней чуть ли не три десятка холстов и гуашей с пейзажами Парижа. И тут же берется за подготовку следующей, продлив таким образом себе командировку. Потом его выставки проходили чуть ли не каждый год — не только в Париже, но и в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Чикаго и Филадельфии. Кроме того, он снова сотрудничает с Никитой Балиевым и Федором Ко-миссаржевским в Русском театре. Даже выступает как режиссер-авангардист, поставив пьесу новой звезды эмигрантской литературы Владимира Набокова «Событие», вызвав недоумение у «старой» эмиграции. У жены Валентины Мотылевой — одна из главных ролей.

Доказывая свою полезность для Советов за рубежом, Анненков много пишет и для созданного в 1926 году журнала «Наш Союз», заявленного как «орган общественных организаций граждан СССР во Франции», и участвует во всех его мероприятиях, принимает у себя и патронирует всех приезжающих в Париж советских деятелей культуры. По сути, без него не обходится ни один советский командировочный («Обратитесь к Анненкову, он все может») . Приезжают в творческие командировки и друзья — Пильняк, Бабель, Маяковский… Маяковского в последний раз он встретил в Ницце, в 1929 году. Тот проигрался в Монте-Карло и занял у него денег, а потом друзья посидели в уютном ресторанчике около пляжа. «Маяковский, между прочим, спросил меня, когда же, наконец, я вернусь в Москву, -пишет Анненков. — Я ответил, что я об этом больше не думаю, так как хочу остаться художником. Маяковский хлопнул меня по плечу и, сразу помрачнев, произнес охрипшим голосом: «А я — возвращаюсь… так как я уже перестал быть поэтом».

Через год, как и Есенин, Маяковский покончит с собой. Пильняк будет расстрелян как японский шпион, Бабель — как французский. Сколь многих людей из тех, кого он любил, постигла трагическая участь… А сам он, вроде бы припеваючи, продолжал жить. Солнечный человек, он слишком любил жизнь: мертвое — мертвым, живое — живым.

В 1931 году Юрий Анненков инкогнито начинает (если не считать сборник стихов, опубликованный в 1919 году) литературную карьеру в возрожденном, парижском «Сатириконе». «Главный застрельщик, блестящий Икс», — называл его сотрудник журнала Дон-Аминадо, который был не в курсе, кто скрывается под псевдонимом Борис Темирязев. Рисунки и карикатуры для «Сатирикона» Анненков подписывал псевдонимом Шарый. Не только в редакции, но даже друзья не знали, что это был Анненков. Очень ему не хотелось, чтобы о его деятельности в эмигрантском журнале стало известно в СССР: как-никак, а генерала Кутепова чекисты выкрали в Париже среди бела дня.

Между тем анненковский Темирязев стремительно набирал популярность. Его рассказ «Любовь Сеньки Пупсика» выиграл конкурс журнала «Звено» на лучший рассказ молодых авторов. Темирязева публикуют в самом престижном журнале русской эмиграции «Современные записки», где печатались Бунин, Ходасевич, Алданов, а романом «Повесть о пустяках» заинтересовался покровитель литературной молодежи Михаил Осоргин. Осоргин пытался навести справки о талантливом авторе. Расспросил в «Современных записках», но выяснил только, что в журнал рассказы Темирязева передавала некая женщина. Она же принесла Осоргину и рукопись «Повести о пустяках». Заинтригованный, он написал автору через эту загадочную госпожу, чтобы тот явился лично к нему, — только тогда он предложит книгу издательству «Петрополис». И вот «явился» к Осоргину хорошо известный ему художник Юрий Анненков, сел и сказал: «Я пришел. Темирязев пришел…» Жена Осоргина, Татьяна Алексеевна Бакунина, рассказывая о той встрече, вспоминала, что мужу даже обидно стало: «Чтобы одному человеку столько талантов дано!»

К тому времени Елена Гальперина, так и не сумев сделать карьеру в кино, уехала назад в СССР, а вот у Анненкова с кинематографом как раз все начинало налаживаться. Он познакомился с молодым Марселем Карне: будущего гения французского кинематографа поразили анненковские литографии предместий Парижа. Решив сделать «фильм с настроением о парижских окрестностях», они стали искать продюсера, чтобы вместе поставить этот фильм, но переговоры с боссами кино провалились. Зато художник приобрел нового друга и потом очень гордился тем, что «сопровождал в нелегких приключениях дебютанта», будущего создателя фильмов, ставших гордостью французского кино.

Следом кинокомпания «Фильмы Альбатрос» предложила Замятину сделать фильм из пьесы Горького «На дне», а тот привлек к работе Анненкова. Когда сценарий был готов, Анненков собрался было послать его для одобрения Горькому, но не успел: писатель умер при странных обстоятельствах. Фильм с участием Жана Габена, снятый режиссером Жаном Ренуаром, имел огромный успех. И в том же году режиссер Георг Пабст предложил новичку работу художника по костюмам в своем фильме «Мадемуазель Доктор».

Анненков вспоминает, как ему пришлось без всяких эскизов, в мгновение ока создавать костюм прямо на съемочной площадке фильма. Луи Жуве, одетый салоникским бакалейщиком, был уже готов к съемке, когда Пабст попросил заменить ему национальный жилет на более светлый. Ничего нужного в костюмерной не оказалось, и тогда художник дал портнихе свои изрядно поношенные кальсоны, приказав отрезать брючины и вшить их в проймы жилета. Ошеломленная портниха выполнила приказ. Спустя десять минут костюм Жуве преобразился. «Красота! То, что надо!» — воскликнул Пабст. «Я почувствовал, что краснею, — пишет Анненков. — К счастью, портниха куда-то ушла». Именно в этом костюме, усовершенствованном за счет старых кальсон, актер сыграл большинство сцен в фильме и в нем же красовался на рекламных фотографиях и афишах. Кстати, в другом фильме, чтобы «правильно одеть» Луи Жуве, Анненков просто отвел его в магазин поношенной одежды. А продавщица шепнула на ухо: «Если вы приведете еще и Тино Росси, то у меня для вас — смокинг!»

Гестапо не прознало про советскую подноготную, а никто из французов «ХОРОШЕГО ЧЕЛОВЕКА» НЕ ЗАЛОЖИЛ

Карьера в кино стремительно шла вверх. Не повлияла на нее и Вторая мировая война. Она для Анненкова началась довольно буднично: «Утром 3 сентября (в этот день в 1939 году Англия, а следом Франция объявили войну гитлеровской Германии. — Прим. ред.) маленькая молочница с темно-вишневыми щеками, носившая мне молоко, мелодичным голосом пропела: «Бонжур, месье! Ну вот и война!» Столь же посторонней, его не касающейся, война и осталась. Гестапо не прознало про его советскую подноготную, а никто из французов «хорошего человека» не заложил. Более того, годы оккупации стали для «Жоржа» Анненкова — так он значился в титрах — временем расцвета карьеры. Он участвовал в съемках фильма Пьера Бланшара «Единственная любовь», поставил «Пиковую даму» и «Евгения Онегина» Чайковского, «Женитьбу» Мусоргского и «Замужнюю невесту» Грибоедова в концертном зале «Плейель», который охотно посещали и парижане, и немецкие офицеры. Перемены случились лишь в личной жизни. В свои 53 года он разошелся с Валентиной Мотылевой, взяв в 1942 году под «опеку» 17-летнюю Наташу Беляеву, которая собиралась стать «новой Марлен Дитрих» — так он ей пообещал. Наташа была не только очень симпатичная, но и талантливая — Анненков издал книгу ее стихов со своими иллюстрациями. Под псевдонимом Натали Наттье — его придумал Анненков — Наташа действительно начала сниматься в кино. В апреле 1945 года Наташа родила дочь. «Чего же мне еще ждать от завтрашнего дня», — записал счастливый отец в своем дневнике. Но судьба нанесла нежданный удар. Вскоре после окончания войны молодая жена Беляева-Наттье ушла от Анненкова и дочь забрала с собой. Впрочем, любвеобильный художник горевал недолго и вскоре женился снова — на своей 18-летней ассистентке, художнице по костюмам, француженке Мадлен Рабюссон.

Для Мадлен этот шаг потребовал смелости. Началась холодная война, в ноябре 1947 года французское правительство приняло жесткое решение о высылке из Франции 24 «советских граждан» — «вечных командировочных», связанных с «Союзом советских граждан». Многие из них были друзьями Анненкова. Сам он не попал в этот список: к нему у французов не было претензий, пришлось лишь срочно определиться с французским гражданством.

В тот год он работает над фильмом «Пармская обитель», положившим начало дружбе с Жераром Филипом. Анненков вспоминает об эпизоде, когда Жерар в первый раз оказался в дорожном костюме Фабрицио. «Филип сделал несколько шагов перед зеркалом и, совершенно преображенный, повернувшись ко мне, произнес: «В этом плаще я чувствую, словно обрел крылья… как это странно! Крылья, которых я не чувствую в сценарии…» — пишет он. По просьбе актера ему пришлось переписать и ту сцену, в которой Филип был не уверен, -с условием, что никто никогда не узнает о литературном вмешательстве художника по костюмам. И именно в этой редакции фильм вышел на экраны.

Анненков добился того, что его коллег стали включать в списки НОМИНАНТОВ НА ПРЕМИЮ «ОСКАР»

Иногда мимоходом Жорж Анненков «открывал новые звезды». Так, в Италии в один из вечеров 1947 года, выходя из ресторана, он столкнулся нос к носу с одной молодой женщиной, проходившей мимо. «У нее были потрясающие волосы цвета красного дерева, а черты лица отвечали типу, который я искал для предстоящего фильма», — вспоминал художник. Он смог уговорить красавицу прийти в студию «Скалера». И на следующий день на площадке все восхищались «несколько простоватой красотой» статистки. Это была будущая кинозвезда, прекрасная Сильвана Мангано.

Кроме кино Жорж Анненков много пишет: публикует роман «Рваная эпопея» — на русском, а на французском в 1951 году в Париже выходит его книга «Одевая кинозвезд». Он, впрочем, не только одевает Даниэль Дарье, Жерара Филипа, Жана Маре и прочих, но даже придумывает юной Марине Влади прическу, которая сразу входит в моду. Так что о нем все знают, и его книга пользуется успехом. Более того, Анненков стал профсоюзным боссом и — как президент «Синдиката техников французской кинематографии» — потребовал достойного отношения к своей профессии, настоял на замене прежнего термина «костюмер» на «художника по костюмам» и добился того, что его коллег стали включать в списки номинантов на премию «Оскар». В 1955 году он и сам был номинирован на «Оскар» за создание костюмов к фильму Макса Офюльса «Мадам де…».

1950-е годы прошли под знаком дружбы с этим выдающимся немецким режиссером, с которым Анненков познакомился, работая в его фильме «Карусель». Они сразу понравились друг другу: у них оказались общие вкусы, взгляды на кино, искусство и жизнь вообще. Это была очень творческая дружба, Офюльс приглашал Анненкова в свои фильмы всегда, когда мог. Пригласил и в свою последнюю картину «Монпарнас, 19» о Модильяни. Тут Анненков пришелся очень кстати, так как хорошо знал художника — его привычки и похождения. Но самому завершить работу над фильмом режиссеру была не судьба. Смерть Офюльса для Юрия стала тяжелой потерей. Фильм сняли с другим режиссером, а Анненков другу Максу посвятил целую книгу — «Макс Офюльс», вышедшую в 1962 году.

В 1965 году, попрощавшись с кино, — последним фильмом, над котором он работал, стала комедия «По субботам никаких вопросов» режиссера Алекса Жоффе, — он полностью переключился на писательство. В 1966-м вышел его двухтомник «Дневник моих встреч», наделавший много шума, особенно в СССР. Он много писал во французских журналах о людях, которых знал лично, вел свою рубрику в газете «Русская мысль».

Живописью Анненков не прекращал заниматься до самого последнего дня. Он даже учеников взял — Владимира и Андрея Гофманов, которые приходили брать уроки в его ателье на первом этаже дома на улице Кампань-Премьер. «Он сам открыл нам дверь, маленький такой, элегантный человечек с моноклем», — вспоминают братья о первом дне, рассказывая, как страшно смутились тогда. «Там сидела голая женщина, — сказал Андрей. — А мы были совсем мальчишки. Мы еще не видели, чтобы так… Старались на нее не глядеть». — «А Юрий Павлович, между прочим, наоборот, разглядывал ее с удовольствием, — добавил Владимир. -Ходил вокруг и разглядывал. Вообще, наши уроки его, кажется, забавляли».

Скончался Юрий Павлович Анненков 12 июля 1974 года в Париже. Вдова устроила посмертную выставку его произведений. Бедная Мадлен предлагала городу бесплатно забрать мастерскую со всеми работами мужа и устроить там музей Анненкова, но мэрия отказалась. Вскоре Мадлен покончила с собой.

Благодарим Е.А. Чеглову и К.А. Кристаловскую за помощь в подготовке материала

Gala БИОГРАФИЯ, Владимир Симонов

Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Subscribe to RSS Feed Следите за мной на Twitter!