Иван Крамской. Незаконченный портрет

«Часто изображения одного только характера бывает достаточно, чтобы имя художника осталось в истории искусства», — писал Иван Крамской. Выдающийся портретист, 180-летие со дня рождения которого отмечается в этом году, оставил нам десятки таких «характерных» портретов своих выдающихся современников.

Иван Крамской родился 27 мая (8 июня по новому стилю) 1837 года близ уездного городка Острогожска Воронежской губернии, в слободе Новая Сотня. Отец будущего художника, Николай Крамской, служил писарем в городской думе и был человеком довольно суровым, по крайней мере, именно так вспоминал о нем Крамской в своей автобиографии, и это, пожалуй, все, что о нем известно. Мальчик учился в Острогожском уездном училище, причем отличался изрядным прилежанием: окончил он его в 13 лет «первым учеником», да еще и с «разными отличиями, похвальными листами по всем предметам, с отметками «5» по всем предметам». Но умер его отец, и положение семьи стало совсем тяжелым — о том, чтобы продолжить образование в воронежской гимназии, не было речи. Крамской остался в Острогожске и стал, по его словам, «упражняться в каллиграфии» в городской думе.

Тягу к изобразительному искусству, как он сам признавался, Крамской испытывал с детства: «Семи лет я лепил из глины казаков, а потом по выходе из училища рисовал все, что мне попадалось, но в училище не отличался по этой части, скучно было». В письме знаменитому журналисту и издателю Алексею Суворину Крамской вспоминал один забавный эпизод, приключившийся во время учебы: «Во втором классе нам наложили много оригиналов на выбор, и я, помню, выбрал литографию Святого семейства: фигуры были с ногами. Я начал, да так и не кончил, и помню, что учитель обозвал за это меня лентяем, зарывающим талант свой в землю; что это значило — для меня тогда было загадкой неразрешимой, но я был рад, что учитель не настаивал на рисовании».

Тем не менее рисовать «для себя» Крамской очень любил и отдавал этому увлечению практически все свободное время — сложно представить, сколько его юношеских рисунков кануло в Лету. Он довольно рано понял, что хотел бы заниматься искусством профессионально, и бесконечно просил матушку, чтобы она отдала его в ученики к какому-нибудь художнику. В начале 1850-х годов он наконец-то стал подмастерьем воронежского иконописца, но испытал жестокое разочарование: его «учеба» заключалась в том, что он был вынужден растирать краски да выполнять мелкие поручения по дому. Неудивительно, что учеба его долго не продлилась, — вскоре Крамской возвратился в родительский дом.

«Учитель обозвал меня лентяем, ЗАРЫВАЮЩИМ СВОЙ ТАЛАНТ В ЗЕМЛЮ»

Многие биографии прославленных художников являются ярким свидетельством того, сколь много в жизни значит счастливый случай, и история Ивана Крамского — не исключение. Этот случай явился в лице харьковского фотографа Якова Данилевского, который проездом оказался в Острогожске. Ему понадобился ретушер, кто-то из знакомых порекомендовал Крамского — и не прошло и нескольких дней, как у фотографа появился весьма вдохновленный сотрудник. «С этим фотографом и объехал в течение трех лет половину России в качестве ретушера и акварелиста», — вспоминал художник. Впоследствии он не раз говорил, что это была превосходная школа, сослужившая ему добрую службу. Дело в том, что сидеть перед объективом неподвижно не меньше 10 минут не у всех получалось, и многие заказчики узнавали себя на фото лишь благодаря трудам ретушера. Работая у Данилевского, Крамской развил отличную зрительную память и набил руку, но в остальном жизнь его была не слишком веселой: фотограф платил ему сущие копейки — всего два с половиной рубля в месяц, так что за три года капитала сколотить не получилось.

А капитал был нужен: Крамской мечтал о Петербурге, об Академии художеств, которую считал храмом искусства и надеялся там найти учителей, единомышленников, друзей… В1857 году он расстался с Данилевским и отправился в столицу, где без особенных сложностей поступил в Академию. Чтобы как-то сводить концы с концами, он снова нанялся ретушером — сначала к фотографу Александровскому, спустя некоторое время — к Андрею Ивановичу Денверу. «Фотограф Их Императорских Величеств», член Императорского Русского технического общества (с 1878 года. — Прим. ред.), Деньер был куда более щедрым работодателем: Крамской смог снять небольшую квартирку, которая вскоре превратилась в настоящий клуб, где собирались молодые художники, работали, спорили, обсуждали пути развития искусства, поругивали профессоров Академии за их сухость и слишком формальные наставления. Эти беседы во многом привели к знаменитому «Бунту четырнадцати», ставшему настоящим переворотом в истории русского изобразительного искусства. Причиной «бунта» стали правила академического конкурса на большую золотую медаль, дававшую право на шестилетнюю стажировку в Италии. Преподаватели считали, что все претенденты должны писать картины на один сюжет, а 14 академистов, обладателей малых золотых медалей, осмелились требовать право выбора сюжета. «Так как к предстоящему столетию Академии Совет заботится о богатстве будущей выставки, то, чтобы сделать ее еще более разнообразной и достойной юбилейного торжества, мы со своей стороны решились заявить наше задушевное желание об дозволении нам делать свободный выбор своих сюжетов тем из нас, кто, помимо заданной темы, пожелает этого; так как самим Советом признаваемо было в нужных случаях дать свободу личным наклонностям художника», — говорилось в письме, подписанном А. Морозовым, Ф. Журавлевым, А. Корзухиным, Н. Шустовым, М. Песковым, И. Крамским, Н. Петровым, К. Маковским, А. Григорьевым, П. Заболотским, А. Литовченко, Б. Венигом, К. Лемо-хом и Н. Дмитриевым-Оренбургским.

Просьба была отклонена, член Совета Академии, профессор Николай Степанович Пименов заявил бунтарям: «Нигде в Европе этого нет, во всех академиях конкурсы существуют, другого способа для экзаменов Европа не выработала. Да, наконец, и неудобно: как вы станете экзаменовать разнородные вещи.

Нет, этого нельзя!» Ответ Пименова оскорбил конкурсантов. Понимая, что ставят под угрозу собственное будущее, они подготовили прошения, суть которых позже изложил в воспоминаниях («Письма. Статьи». — Прим. ред.) Иван Крамской: «По домашним, или там иным причинам, я, такой-то, не могу продолжать курс в Академии и прошу Совет выдать мне диплом, соответствующий тем медалям, которыми я награжден (подпись)».

После того как была объявлена тема конкурсной работы («Пир в Валгалле»), Крамской выступил с пламенной речью, в которой заявил: «Мы, не смея думать об изменении академических постановлений, просим покорнейше Совет освободить нас от участия в конкурсе и выдать нам дипломы на звание художников». После этих слов четырнадцать заранее подготовленных прошений были вручены членам Совета (После выступления Крамского художник Петр Заболотский изъявил желание участвовать в конкурсе на утвержденных Советом условиях. Место Заболотского в числе «бунтовщиков» занял скульптор Василий Крейтан. В прохождении конкурса в отсутствие других претендентов по классу живописи Заболотскому было отказано.). Конкурс был сорван, воспитанники покинули Академию и создали Артель художников, первую независимую творческую организацию в России.

Спустя около десяти лет после этих событий в письме Илье Репину Крамской так опишет свои ощущение от тех событий: «И вдруг, толчок… проснулся… 63 год, 9 ноября, когда 14 человек отказались от программы. Единственный хороший день в моей жизни, честно и хорошо прожитый. Это единственный день, о котором я вспоминаю с чистой и искренней радостью».

Артель начала свою деятельность, ее участники вместе работали и выставлялись. Стоит отметить, что молодые художники отличались изрядным мастерством, поэтому недостатка в заказах не испытывали, росла их известность и, соответственно, доходы. Изначально предполагалось, что часть доходов от выполненных заказов будет отчисляться на общественные нужды, но не все считали необходимым делать положенные взносы. Более того, некоторые артельщики участвовали в конкурсах, проводимых Академией художеств. Эта ситуация чрезвычайно беспокоила Крамского, но разрешить накопившиеся проблемы не представлялось возможным. Последней каплей стало прошение Николая Дмитрие-ва-Оренбургского о представлении трехлетнего заграничного пенсионерства, поданное в Академию втайне от товарищей и благосклонно принятое Советом. В итоге в 1870 году Крамской покинул Артель, которая, лишившись своего основателя и лидера, в 1871 году фактически распалась.

В1863 году Крамской женился на Софье Николаевне Прохоровой. Начало их отношений напоминает историю из плохого бульварного романа: Софья Николаевна жила в гражданском браке с неким художником Поповым, который в то же время был официально женат на другой женщине. К моменту знакомства с Крамским ее положение было весьма непростым — Попов отправился за границу, а о ней стали говорить как о падшей женщине. Но дурная молва не трогала Крамского, который был настолько увлечен Софьей Николаевной, что предложил ей руку и сердце. Брак оказался счастливым: его избранница оказалась не только замечательной женой и матерью (у них было шестеро детей), но и стала верной помощницей художника и даже его администратором.

В 1869 году Крамской впервые отправился в Европу. Сокровища дрезденской Галереи старых мастеров буквально поразили его, но самое сильное впечатление на художника произвела «Сикстинская Мадонна» Рафаэля. В своих письмах он не раз возвращался к этой картине: «Мадонна Рафаэля — действительно произведение великое и действительно вечное, даже и тогда, когда человечество перестанет верить, когда научные изыскания (насколько это наука сделать в силах) откроют действительные исторические черты обоих этих лиц. И тогда картина эта не потеряет цены, а только изменится ее роль».

Несмотря на печальный опыт, полученный в Артели, Крамской не отказался от идеи товарищества художников. В сентябре 1870 года группа художников обратилась к министру внутренних дел Александру Тимашеву с просьбой утвердить проект устава «Товарищества передвижных художественных выставок», главной целью которого было «устройство во всех городах империи передвижных художественных выставок» для «доставления жителям провинции возможности знакомиться с русским искусством и следить за его успехами». Помимо этого, подобная деятельность, по замыслу организаторов Товарищества, должна была облегчить жизнь художников — рынок для «сбыта произведений» существенно расширялся.

Помимо общественной деятельности, Крамской писал,, множество портретов и вскоре стал весьма известным и «дорогим» мастером. Рассказывают, что писатель и литературный критик Павел Ковалевский, чей портрет Крамской написал в 1886 году, как-то поинтересовался у него, отчего тот отдает свои работы заказчикам окантованными в богатые рамы, но при этом дополнительных денег не берет, ограничиваясь только оговоренной ценой за работу, — ведь хорошие рамы стоят немалых денег и художник теряет несколько тысяч рублей год. Крамской чуть не обиделся: «А я думал, что вы меня похвалите. Ну как же дать портрет без рамы, когда мне хорошо известно, что портрет будет висеть в раме? Это я счел бы даже невежливостью». Ковалевский возразил: «Но ведь портрет вы даете потому, что сами делаете, а раму ведь вам делают. Вы платите за нее деньги». Крамской стоял на своем: «Я и за краски плачу деньги, я их тоже не делаю, и за кисти, за полотно… Выходит, что и за это отвечать заказчику?» Несмотря на то что сегодня Крамской известен в первую очередь как блестящий портретист, были у него и жанровые произведения. Одна из таких картин — это «Русалки», написанная на сюжет повести Гоголя «Майская ночь, или Утопленница» из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки». Крамской работал над ней летом 1871 года в селе Хотень Харьковской губернии, где он жил в имении Павла Строганова. Главным для художника, по его собственным словам, было не проиллюстрировать повествование Гоголя, а передать необыкновенную, поэтическую красоту лунной ночи. Крамской писал: «Все стараюсь в настоящее время поймать луну… Трудная штука луна… Я рад, что с таким сюжетом окончательно не сломил себе шеи и если не поймал луны, то все же нечто фантастическое вышло…»

«ВСЕ СТАРАЮСЬ В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ПОЙМАТЬ ЛУНУ… ТРУДНАЯ ШТУКА ЛУНА»

Эта картина (под названием «Сцена из «Майской ночи» Гоголя») была представлена на 1-й выставке Товарищества передвижных художественных выставок, открывшейся в Петербурге в конце 1871 года, и вызвала восторженные отклики зрителей. В то же время некоторые коллеги отнеслись к ней довольно критически. Прославленный живописец Василий Верещагин писал: «Типы Крамского из простонародия хороши, но, например, типы в картине «Русалки» не выдерживают самого снисходительного разбора». Справедливости ради стоит сказать, что «Русалки» не вошли в число наиболее обсуждаемых работ 1-й выставки передвижников. Большее впечатление на зрителей произвели «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе» кисти Николая Ге или «Грачи прилетели» Алексея Саврасова.»

Но на 2-й выставке, которая проходила с декабря 1872-го по февраль 1873 года, одной из самых ярких работ стала картина «Христос в пустыне», над которой художник работал несколько лет. Интересно, что Крамской не раз отмечал, что, работая над этой картиной, он не стремился создать религиозного полотна: «Я вижу ясно, что есть один момент в жизни каждого человека… когда на него находит раздумье — пойти ли направо или налево, взять ли за Господа Бога рубль или не уступить ни шагу злу… Итак, это не Христос… Это есть выражение моих личных мыслей». Любопытно и то, что в одном из писем он признавался: «Когда мне пришла в первый раз идея написать Его, я отправился, проработавши уже год, за границу в 1869 году, чтобы видеть все, что сделано в этом роде, и чтобы раздвинуть рамки сюжета, обогатившись знакомством с галереями». «Личные мысли» художника оказались многими непонятыми. Василий Верещагин писал: «Мне, бывшему в Палестине и изучившему страну и людей, непонятна эта фигура в цветной суконной одежде, в какой-то крымской, но никак уж не палестинской, пустыне, с мускулами и жилами, натянутыми до такой степени, что, конечно, никакой натурщик не выдерживал такой «позы» более одной минуты. Да и что за ребяческое представление о напряжении мысли, сказывающемся напряжением мускулов!»

При этом Верещагин отмечал, что, в отличие от жанровых полотен, «портреты очень хороши, не красками, по большей части фиолетовыми и как-то аптечно разноцветными, а сходством, действительно иногда поразительным. Я не знаю у нас другого художника, который так схватывал бы характер лица. Даже портреты Репина, много превосходя силою красок, пожалуй, уступают силою передачи выражения индивидуальности».

И действительно, в семидесятые годы Крамской создал множество великолепных портретов. Ему позировали и члены императорской семьи, и многие выдающиеся художники и литераторы. Правда, иногда портретируемых приходилось подолгу уговаривать. Так, получив в 1872 году заказ на портрет Льва Толстого, Крамской долго не мог заручиться согласием писателя. Толстой долго отказывался позировать, считая создание своего портрета ненужным делом, но в итоге художник сумел его убедить: он говорил, что через 50 лет в Третьяковской галерее все равно будет висеть портрет Толстого, но все будут очень жалеть, что портрет написан несвоевременно или даже по памяти. В итоге Толстому так понравился получившийся портрет, что он захотел получить его копию. Крамской ответил, что копий своих картин он не делает: «Дубликатов я не пишу. Весь жар остается в оригинале. К повторению подходишь остывшим, и оно должно выйти холодным. А давайте я с вас напишу другой портрет. Вы из двух и выберете, который вам больше понравится». Второй портрет Крамской написал довольно быстро, и он художнику понравился намного больше первого, но Толстой выбрал для Ясной Поляны первую работу.

По иронии судьбы поистине всенародную любовь Крамскому принес портрет не писателя или художника, а безымянной девушки. «Неизвестная», которую многие ошибочно называют «Незнакомкой» (считается, что виной тому стихотворение Александра Блока, героиня которого «дыша духами и туманами» проходит мимо столиков, где «пьяницы с глазами кроликов «In vino veritas!» кричат»).

Несмотря на то, что в письмах художник не раз разъяснял замысел своих произведений и сообщал какие-то интересные подробности о творческом процессе, об этой картине, той, кто позировал ему, он умолчал, и это породило множество различных версий: называют имена не только реальных женщин (например княжны Варвары Туркестановой — фрейлины императрицы Марии Федоровны, фаворитки Александра I), но и литературных персонажей от Анны Карениной до Настасьи Филипповны из романа Федора Достоевского «Идиот».

В то же время существует мнение, что «Неизвестная» — собирательный образ. Владимир Стасов называл эту картину «Кокотка в коляске», другие критики писали, что Крамской изобразил «дорогую камелию», «одно из исчадий больших городов».

Предполагают также, что художнику для этой картины позировала его дочь, Софья Крамская. Если сравнить «Неизвестную» с картиной «Девушка с кошкой» (1882) — портретом дочери, то можно увидеть некоторое внешнее сходство, но сложно представить, что любящий отец выбрал бы свою дочь для создания столь сомнительного образа.

Многие современники оставили воспоминания о Крамском, и благодаря этим бесценным свидетельствам мы можем представить, как работал художник. Так, Василий Верещагин подробно описал, как он позировал Крамскому. «В 1883 году я выбрал, наконец, время… и приехал в мастерскую Крамского. Первый сеанс затянулся страшно долго: огонь в камине давно уже погас и в мастерской сделалось холодно, а Крамской все просил посидеть еще, «еще немножко», «еще четверть часика», «минуточку»! Я страшно передрог и лишь добрался до гостиницы, как меня схватил сильнейший припадок азиатской лихорадки. Помню, что в продолжение всей ночи у меня было лишь одно желание — позвонить, позвать слугу, но я не мог этого сделать, потому что всякое малейшее движение вызывало самую жгучую дрожь. Только люди, страдавшие 25 лет сряду восточною, перемежающеюся лихорадкою, могут понять это удовольствие. Когда после нескольких дней болезни я случайно встретился с Крамским и рассказал о том, что случилось, он, кажется, даже не поверил и по обыкновению пустился рассуждать о влиянии тепла и холода на организм… даже досада меня взяла!

Вскоре он написал мне, прося привезти с собою несколько индейских вещей, индейский ковер, если можно, так как намеревался-де представить меня на индейском фоне с пледом на руке… очевидно, он сам был заинтересован и меня хотел заинтересовать портретом.

Но я решил, что больше калачами меня не заманишь — и не поехал вовсе. Тут мой Крамской рассердился по всем правилам: «и невежа-то, и обманщик, и мазилка-то я», даже сочинил на меня безыменную статью для одной большой газеты…»

В последние годы жизни Крамской жестоко страдал от болезни сердца.

Лечение — в том числе и во Франции, куда он отправился по совету доктора Сергея Боткина, — результатов не приносило.

Более того, по свидетельству художника Михаила Нестерова, в его поведении стали появляться некоторые странности.

«В те времена в Петербурге жил-поживал некий нотариус Иванов, человек обеспеченный, имевший одну непреоборимую страсть, — он любил знаться с «знаменитыми людьми»: для него «слаще меда» было похвастать, что он еще вчера утром был у Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина и тот ему «совершенно интимно» передал нечто пикантное и злое, вечером он проиграл в карты столько-то Николаю Алексеевичу Некрасову… Иванов знался с художниками, артистами, конечно, прославленными, и был полон их славой. С виду Иванов был небольшой, толстенький лысый человечек с рачьими глазками, прекрасно одетый, с массивной золотой цепочкой и кучей «юбилейных» брелоков на округлом брюшке. Он был весьма подвижной, сангвинический господин. И вот однажды к нему в контору на Невском заезжает И.Н. Крамской. Его радостно встречает Иванов в своем роскошном кабинете, предлагает чудесные сигареты, спрашивает, чем он обязан такому приятному посещению. Иван Николаевич сообщает о каком-то своем «деле», где необходимо свидетельство нотариуса, и вот он у него… На звонок является угреватый клерк, ему передают дело с тем, чтобы все было исполнено немедленно…

Тем временем Иванов сообщает своему знаменитому клиенту последние сплетни… Дело готово, и Иванов почтительно предлагает Ивану Николаевичу подписать, где следует, свое имя, фамилию, но тут-то и вышло нечто, совершенно неожиданное. Иван Николаевич недоуменно и как бы с состраданием глядит на бедного нотариуса и подписать бумагу отказывается, ссылаясь на то, что «я — Крамской»… Нотариус старается пояснить Ивану Николаевичу, что это «так полагается», что это уж такая устарелая, глупая формальность, без которой бумага недействительна, и что исполнить ее необходимо. Однако Иван Николаевич был непоколебим, ибо ведь «он — Крамской» и сего — совершенно достаточно. И долго бедному Иванову пришлось доказывать необходимость совершенно отжившей формальности, пока Иван Николаевич, как бы снисходя к глупым пережиткам времени, сказал: «Ну, если уж так, то извольте» — и подписался: «Крамской». Несмотря на болезнь, Крамской продолжал много работать — работа ему была необходима как воздух, в ней заключался смысл его жизни. Он умер с кистью в руках 24 марта (5 апреля) 1887 года. По иронии судьбы в тот момент он писал портрет доктора Карла Андреевича Раухфуса. Доктор не успел помочь: когда он подбежал к внезапно упавшему Крамскому, художник был уже мертв. Портрет так и остался незаконченным.

Gala БИОГРАФИЯ, Армен Апресян

Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Subscribe to RSS Feed Следите за мной на Twitter!