Галина Уланова и Николай Радлов. «Не бывает любви без мученья»

Удивительны бывают источники вдохновения. Для кого-то несчастливая любовь — крушение жизни и карьеры, а для Галины Улановой она стала источником вдохновения. Великая балерина никого так не любила, как Николая Радлова, но вычеркнула его из своей жизни так абсолютно и бесповоротно, что об этом романе Улановой даже не упоминается в большинстве ее биографий.

В 1940 году на сцене Кировского — бывшего Мариинского — театра в Ленинграде была дана премьера балета «Ромео и Джульетта» на музыку Сергея Прокофьева. Путь балета к сцене был долог и труден, пришлось менять все. Меняли либретто, в котором изначально влюбленные должны были остаться живы и воссоединиться. В такой версии прошла премьера балета в 1938 году в Чехии, но для постановки в СССР балет приблизили к классической шекспировской версии с двойной гибелью Ромео и Джульетты. Меняли театр — изначально «Ромео и Джульетту» должны были ставить в Москве, в Большом, но там музыка была признана «нетанцевальной», появилась шутка: «Нет повести печальнее на свете, чем музыка Прокофьева в балете» — и договор был расторгнут. Наконец за постановку взялся балетмейстер Леонид Лавровский из Кировского театра, по его настоянию в значительной степени была изменена и партитура. Но премьера балета в январе 1940 года прошла с оглушительным успехом. Исполнительница роли Джульетты. уже признанная балерина Галина Уланова, и Константин Сергеев, танцевавший партию Ромео, так смогли сыграть на сцене любовь, которая важнее жизни и сильнее смерти, что по Ленинграду поползли слухи, будто между Улановой и Сергеевым — роман. Те, кто был поближе знаком с балериной, знали, что Сергеев для нее — не более чем партнер по сцене, что в Уланову влюблен известный режиссер Юрий Завадский, но балерина холодна к нему, так же как и ко всем прочим своим поклонникам. И никто не подозревал, что свою Джульетту Галина станцевала буквально как андерсеновская Русалочка, ступая по ножам, с каждым шагом испытывая боль, истекая кровью раненого сердца. Ведь незадолго до того, как Уланова начала репетировать в «Ромео и Джульетте», она перенесла тяжелейший разрыв отношений с Николаем Эрнестовичем Радловым. С единственным человеком, которого она любила, единственным, которому она писала любовные письма предельной откровенности, единственным, перед кем замкнутая, таинственная Уланова раскрывала свою душу:

«Любящим не важно, как, но случилось, и ты любишь меня, а я-то полюбила как, ты даже сам этого не понимаешь. Как это могло так случиться, а случилась чудесная вещь, которая заполняет меня так, как никогда раньше… Разум мне говорит, что, конечно, нужно забыть все, забыть для нас же, что это и у других людей, что это просто, не думать, не писать, не встречаться. Но, к сожалению, это разум, и я до сих пор жила им, теперь говорит сердце, а оно не подчиняет себе разум, и я ничего не могу побороть в себе».

«Любовь моя, радость моя, как я счастлива, Боже мой, как я тебя люблю! Только что мама принесла мне твое письмо, я со страхом его распечатала, боялась, что там написано страшное для меня, а оказалось, что ты любишь, вспоминаешь и не бросаешь меня и не велишь мне забыть тебя… я люблю по-настоящему в первый раз в жизни, мне сейчас хочется кричать от счастья — от счастья, что ты любишь меня, что ты хочешь меня видеть, что ты стремишься ко мне. Я буду носить с собой твое письмо и каждую свободную минутку его перечитывать… Что ты мне даешь, если бы только знал!»

«Я люблю по-настоящему в первый раз в жизни, мне сейчас ХОЧЕТСЯ КРИЧАТЬ ОТ СЧАСТЬЯ»

Их роман начался летом 1938 года на Селигере. Там на дачах или в съемных летних домиках жили едва ли не все представители ленинградской богемы. Галина обожала Селигер, но предпочитала уединение. Каждый день, с утра пораньше, пока до нее не добрались знакомые и не позвали куда-нибудь, Галина брала байдарку, ставила в нее патефон, выбирала несколько пластинок с классикой и уплывала. «Байдарка, заросли камышей, белое «поле» кувшинок… Я брала в байдарку патефон и уплывала одна далеко-далеко, в какую-нибудь уединенную заводь, слушала там пластинки. И удивительно сливались музыка и лесные шорохи, плеск воды…» — писала она позже Радлову, вспоминая это лето. Уланова боготворила природу. Для пополнения духовных и физических сил ей было необходимо любоваться пейзажами, находиться одной, в молчании, где-нибудь в лесу или у озера. Никакая беседа даже с самым умным и понимающим человеком не давала Галине того, что давали ей прогулки по березовым рощам или зарослям черемухи. «Природа очень много дает, если ее, конечно, любишь и понимаешь. Только в тишине природы можно рассуждать и думать о чем-то серьезном, о своем, потому что она — не живая, но она — живая, с ней можно разговаривать. Уйду куда-то в лес или в поле, на луг, где нет никого. И там, на свободе можно и говорить громче, можно петь, даже если совсем нет голоса…» -признавалась она в одном из интервью. Даже в книгах Уланова больше всего ценила описания природы, и в заграничные турне брала с собой что-нибудь из Тургенева и отдыхала после спектакля, положив ноги на чемодан и перечитывая избранные места с описаниями природы, — словно гуляя по любимым лесам.

С Николаем Радловым она знакома была и раньше. Она общалась с его младшим братом, режиссером Сергеем Радловым, и со второй женой Николая, художницей Надеждой Шведе, которая писала портрет з Улановой. Но прежние ее встречи с Николаем были короткими, и, видимо, ему не показалась привлекательной замкнутая, бледная и на взгляд закоренелого бонвивана совершенно неинтересная вне сцены Галина. И на нее Николай Радлов не произвел какого-либо заметного впечатления. Однако в то лето они увидели друг друга по-настоящему. Посмуглевшая, с высветленными солнцем волосами, грациозная и сильная, так упорно избегавшая общества других отдыхающих, Галина Уланова показалась Радлову не скучной, а загадочной. Ее «побеги» с классической музыкой к кувшинкам и камышам пленили его. Ему захотелось узнать ее ближе, глубже, захотелось раскрыть ее тайну. И он пустил в ход все свое обаяние, отточенное годами богемной жизни. Сначала Николай Эрнестович предпринимал все усилия, чтобы заманить Галину на вечерние дачные посиделки с чаем, где он блистал даже на фоне других образованных людей. Он сделался для нее интересен — и уже мог приходить к ее маленькому домику, где они сидели на лавочке под окном и часами говорили. Галина по природе своей была молчалива, но Радлов умел слушать и тем смог ее разговорить. События развивались быстро, как в балетном спектакле: еще неделю назад Галина не хотела идти в гости к общим друзьям, куда ее настойчиво приглашал Радлов, — и вот она уже ждет его возле своего домика. Все было как в либретто: герои только встретились — и вот уже танцуют па-де-де и сливаются в объятии… Николаю Радлову исполнилось сорок девять лет. Галине, которая в то лето впервые влюбилась, было двадцать восемь с половиной. Она родилась в Санкт-Петербурге 8 января 1910 года (по старому стилю 26 декабря 1909 года) в семье балетных танцоров. Родители — Сергей Николаевич Уланов, режиссер балетной труппы, и Мария Федоровна Романова, балерина, — мечтали о сыне. И когда маленькая Галя начала проявлять совсем не девчоночьи манеры и пристрастия, они сочли, что так вот сказались на ней их мечты.

В детстве Галя играла преимущественно с мальчишками, в индейцев или в моряков. Мечтала вырасти и стать капитаном, плавать на корабле вокруг света. «Я была сорванцом. Папа ждал мальчика, и я для него была мальчишкой. Он брал меня на охоту, рыбалку. Я копала ему червяков, только резать их не соглашалась… Когда мы приезжали на дачу под Лугой, то какие-то девочки с лопаточками звали меня делать куличики. Я отвечала им гордо: «У меня лук и стрелы!» Я была очень разбитной», — вспоминала Уланова. Однажды к ней на дачу привели «хорошую девочку» Таню Вечеслову. Улановы и Вечесловы дружили и надеялись, что дочери-ровесницы тоже подружатся и нежная послушная Танечка окажет положительное влияние на Галю. Но Галя от непонятной и скучной гостьи, чьи представления об играх не заходили дальше кукольного чаепития, попросту сбежала, перемахнув через забор… Хотя впоследствии Галина Уланова и Татьяна Вечеслова стали ближайшими подругами и остались ими на всю жизнь.

Галя очень любила читать, отец позволял ей брать любые книги из домашней библиотеки, и она взахлеб читала всех русских классиков. А еще она была здоровой, активной и музыкальной, и мать решила, что самым правильным будет отдать ее учиться в балетную школу. Тогда это было традицией: в семьях профессия передовалась по наследству. В возрасте девяти лет Галина Уланова была принята в Петроградское хореографическое училище. Ей там пришлось нелегко: других девочек она дичилась, на танцевальных уроках мучилась из-за маленького роста и недостаточной гибкости, на общеобразовательных из-за стеснительности, так что весь год учитель литературы думал, что ученице Улановой с трудом дается чтение, а между тем она знала наизусть стихи и огромные отрывки из поэм Пушкина, Лермонтова, Некрасова.

«УЛАНОВА СКАЗАЛА МНЕ ТИХОНЬКО, УКАЗЫВАЯ НА СТАРОЕ ВОЛЬТЕРОВСКОЕ КРЕСЛО: «ВОТ ОРУДИЕ МОЕЙ ПЫТКИ»

Повезло ей в одном: если до революции в обучении балерин внимание обращали только на внешнее, на технику, то после 1919 года были введены многие гуманитарные предметы, учеников непременно водили в театр, в музеи, в лектории, чтобы они развивались не только физически, но и духовно. В будущем каждую свою роль Уланова обдумывала и, несмотря на условность либретто, читала все, что могла, о той эпохе, к которой относились события балета, чтобы лучше понять свою героиню. Первой ее учительницей была мать: Мария Романова преподавала Галине шесть лет. Она была очень суровым и даже жестоким педагогом. «Помню, как однажды, — писал в мемуарах премьер Большого театра Юрий Жданов, — во время посещения дома Марии Федоровны, Уланова сказала мне тихонько, указывая на старое вольтеровское кресло: «Вот орудие моей пытки». Я сразу не понял, а Галина Сергеевна полушепотом, чтобы не услышала мама, рассказала, что когда она девочкой начала заниматься классикой, то выяснилось, что шаг у нее маловат, и для его развития мама велела ей регулярно садиться на шпагат на ручках этого самого кресла. С тех пор Галина Сергеевна сохранила неприязнь к этому ни в чем не повинному предмету обстановки. Упражнения с креслом результатов не дали, шаг у Улановой так и остался небольшим, но великий мастер хореографии смогла преодолеть свои недостатки — вспомним знаменитый своей законченностью и выразительностью улановский арабеск». Марию Романову сменила Агриппина Ваганова. У нее учиться оказалось еще труднее, она требовала непосильного труда. Галя падала на занятиях в обмороки, а Ваганова унижала ее насмешками. Не удивительно, что Галина становилась все более зажатой, боялась зала и, выходя на сцену, никогда не поднимала глаз. Она всегда так и танцевала -опустив ресницы, и от этого лицо ее казалось отрешенным и загадочным. Позже балетоманы будут видеть в этом особую прелесть, свойственную именно Улановой наряду с ее уникальным артистизмом, умением вжиться в роль и ее сыграть, которые Галина развивала сама, не благодаря своим учителям, а вопреки им.

Это было невероятно сложно — противостоять Вагановой, а еще сложнее — Марии Романовой, родной матери. В хореографическом училище девушки и юноши не относились к телам друг друга, как к чему-то тайному, запретному. Галине мать сказала: «Или сцена, или дети — выбирай», и отвела ее на первый в ее жизни аборт. Галина считала, что мама права. Но смутно, в глубине души, ей все же хотелось не только балетной, но и женской жизни: дом, муж, дети, хотя бы один ребенок. Ведь у самой Марии Романовой была дочь — она, Галя!

УМЕНИЕ ВЖИТЬСЯ В РОЛЬ Галина развивала сама, не благодаря своим учителям, а вопреки им

На выпуске Галина так блистательно станцевала партию Сильфиды в «Шопениане», что ее пригласили в труппу ленинградского Государственного академического театра оперы и балета (бывший Мариинский, будущий Кировский). Этой же партией Уланова завершит театральную карьеру… Сразу после выпуска, в надежде, что у нее появится человек, который сможет защитить ее и от матери, и от всего сурового мира, Галина вышла замуж за Исаака Самуиловича Милейковского. Впрочем, тогда только говорили «замуж», потому что расписываться было не принято. Невысокий, полноватый, очень артистичный, очень мягкий и деликатный, Исаак Самуилович был сначала любимым учителем Галины, потом она стала его любовницей, а потом решила поселиться с ним вместе. Но год спустя она опять забеременела. Мать снова нашла врача. Муж никак не вступился, вообще сделал вид, что никакого отношения к происходящему не имеет. Галина сделала аборт и, еще даже не выйдя из больницы, почувствовала невыразимое отвращение к Милейковскому. Спустя десять лет она будет рассказывать Николаю Рад-лову: «Придя домой после больницы, ушла из дома и через несколько дней развелась со своим первым мужем. И такое состояние у меня было почти в течение целого года. Не знаю, чем это объяснить». Милейковский еще долго преподавал игру на фортепиано в хореографическом училище и непременно рассказывал ученикам, что был женат на самой Галине Улановой. А она постаралась его забыть. После у нее были другие мужчины… И снова приходилось делать аборты. Но уже не переживала она так сильно, как в тот раз, когда считала, что ее предал человек, которому она доверила свою жизнь.

Карьера Улановой была безупречна. Каждая ее новая роль признавалась шедевром. Причем ей даже не приписывали покровительство сильных мира сего: все понимали, что это действительно живое чудо, гений танца. Но личная жизнь у нее не складывалась. Впрочем, дожив почти что до тридцати лет, Галина Уланова считала, что ей и не нужна никакая личная жизнь. Уединение, природа, книги, подруги и театр -все это создавало у нее ощущение полноты жизни. Она не хотела замуж. Ей даже казалось, что посторонний человек будет мешать ей отдыхать после спектакля или вживаться в новую роль. «Раньше в Петербурге ходили конки. На лошадей одевали шоры, чтобы ничто их не отвлекало. Вот в таких «шорах» я и проходила почти всю свою жизнь. Чтобы ничто не мешало работать, думать о своей профессии. Самое комфортное для меня состояние — одиночество», — говорила в интервью Галина. Одиночество нарушил Николай Радлов, так же как и Уланова, коренной петербуржец, происходивший из саксонского рода, осевшего в российской столице в 1806 году. Его дед, Леопольд Радлов, служил хранителем Этнографического музея Императорской академии наук и существенно пополнил его фонды. Его отец, Эрнест Радлов, был известен как философ, библиофил, редактор «Журнала Министерства народного просвещения», автор статей в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, один из учредителей Философского общества, директор Государственной публичной библиотеки. Мать, Наталья Александровна Давыдова, была дочерью адмирала, в дальнем родстве художником Врубелем. В доме гостили люди, составлявшие цвет петербуржского научного и литературного общества, и сыновья, Николай и Сергей, помимо фундаментального образования, получили еще и возможность слушать беседы умнейших людей своего времени, а со временем даже в этих беседах участвовать. Николай окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, учился в Академии художеств. В1919 году, когда маленькую испуганную Галю Уланову приняли в хореографическое училище, Николай Радлов был избран профессором в Институте истории искусств, слушатели до отказа забивали аудиторию, где он читал лекции о западноевропейском искусстве XIX века. Поэтесса Ида Наппельбаум вспоминала: «Все его ученики, конечно, были в него влюблены, но он был недоступен, замкнут, холодноват. Изысканно одет, светски вежлив, славился как первый танцор на вечерах». Карьера его была легкой: Радлов стал проректором, ученым секретарем и вошел в состав правления знаменитого тогда издательства Academia.

Радлов собрал огромную библиотеку, любимые маршруты его прогулок проходили там, где располагались самые крупные букинистические и антикварные магазины. Книги он любил, так же как комфорт и роскошь, казалось бы, невозможные в послереволюционной России… Но он сумел жить именно так, как ему нравилось. «Дом Радлова славился не только изысканным гостеприимством, но и, что самое главное, утонченными людьми, — вспоминала искусствовед Августа Сараева-Бондарь. — В нем не велись закулисные разговоры о дрязгах, распрях, недоброжелательности в творческой среде».

«Разговаривая с Николаем Эрнестовичем, можно было подумать, что он по профессии литературный критик, такое огромное место в его жизни занимали книги, так тонко разбирался он в том, что читал, — вспоминал Корней Чуковский. — Именно оттого, что он был таким замечательным книжником, его так любили в литературных кругах: с Алексеем Толстым, Тыняновым, Михаилом Зощенко, Евгением Шварцем его соединяла многолетняя дружба. Писатели любили ему читать свои рукописи, ибо он обладал непогрешимым вкусом. Куда бы он ни шел, куда бы он ни ехал, в кармане у него была книжка, русская, английская, французская. Он читал всегда — и в трамвае, и в очереди — с той немного иронической усталой улыбкой, которая так шла ко всему его изящному облику».

Женат Радлов был дважды, оба раза на художницах, причем очень талантливых, оба раза обожал жен, даже помыслить не желал о разводе, — и обеим женам изменял. Первая его супруга, Эльза Яковлевна Зандер, с которой они поженились в 1912 году, родила ему двоих дочерей, Лидию и Соню, и, не выдержав измен, ушла к другому… В 1924 году девочки заболели скарлатиной. Соня умерла. Выхаживая Лиду, заразилась и умерла сама Эльза Яковлевна. Ида Наппельбаум вспоминала, как на похоронах Радлов и его соперник вместе несли гроб и плакали, не скрывая слез. Радлов в это время уже год жил со второй женой, Надеждой Константиновной Шведе, урожденной Плансон, которую он соблазнил и увел у мужа, выдающегося морского офицера и ученого Евгения Евгеньевича Шведе. Детей у них не было, но в доме часто гостила Лида, дочь от первого брака, и вообще жили супруги в счастье и гармонии, и ничего менять Николай Эрнестович не собирался.

С Селигера Уланова уехала раньше, чем литераторы и художники, и как никогда сильно тосковала, прощаясь с озером, со своим домиком, с байдаркой, с друзьями, с собакой Радлова по кличке Степан. Вскоре после отъезда она прислала две телеграммы: «Очень скучаю город мрачный вспоминаю Селигер милых людей и жалею своего раннего отъезда поцелуйте Степана привет всем Галя»; «Погода чудесная работать еще тяжелее хочу вернуться простите за частые телеграммы привет всем особенно Степану Галя». Все понимали, что приветы и поцелуи на самом деле адресованы не Степану, а его хозяину, и тогда еще посмеивались. И Радлов тогда еще гордился своей победой. Но вскоре он понял, что ситуация куда серьезнее, чем ему хотелось бы. Телеграммы, а потом и письма, приходившие от Галины из Ленинграда, раскрывали перед ним сильные чувства, на которые он просто не способен был ответить. «Спасибо Вам за то, что Вы существуете, спасибо людям, которые Вас уговорили приехать в это чудное место, спасибо за последние дни лета, которые мне облегчают жизнь и работу в таком грустном городе, каким сейчас является Ленинград. Как жалко мне становится, тоскливо, и я начинаю скучать, стоит только вспом-

нить прогулку ли, просто разговор, катание на байдарке и всякую мелочь, связанную с Вами, моментально становится так радостно, так хорошо, так хочется кричать, петь и делать глупости (хотя я уже делаю) . И вот все это совершенно замечательно. Я поняла из Вашего письма, что Вы не хотите, чтобы я приезжала, хорошо. Буду ждать Вас в городе, если Вы когда-нибудь пожелаете затруднить себя лишним звонком по телефону. Спектакль четвертого я посвящаю Вам, и если бы Вы были другом, то прилетели бы на него…»

Галина не понимала, что для Радлова она была романтическим увлечением, привнесшим в его жизнь немного разнообразия, и не более. Сама она размышляла о том, что настоящая любовь невозможна без того, чтобы раствориться в возлюбленном полностью, чем-то пожертвовать, что-то отдать, что-то значимое, и всем этим делилась с Радловым: «Мне теперь кажется, что ты существуешь только в природе, что реально тебя я не представляю, что вся моя любовь к тебе — это любовь к чему-то нереальному, к чему-то вообще в пустоту. Я так перелюбила за эти дни тебя, так перегорела, что, когда ты приедешь, я даже не буду знать, как себя вести, я люблю твои письма и свои к тебе, а реально тебя представить я сейчас не могу и боюсь этого. Когда я сегодня перечла твое первое письмо, я прочла его спокойно, с почти трезвой головой, мне стало очень больно за себя. Ты совершенно ясно пишешь о том, что счастья мне дать не можешь, мужем быть не можешь, любовником тоже и ничего не можешь. Тягостная у меня представлялась жизнь впереди, я не помню, что я тебе писала, я была так заполнена своей любовью и так боялась всего, что ты мне написал, я, главное, боялась остаться одной со своей безумной любовью, которая меня заполняла до краев».

ОНА-ЛЮБИЛА. ОН БЫЛ ВЛЮБЛЕН. В этом была трагическая разница их чувств

Радлов вернулся в Ленинград. Меньше всего он хотел продолжать этот роман, он мечтал как-то аккуратно расстаться или выяснить отношения — и все же расстаться: нет, не потому, что Галина ему уже не казалась привлекательной. Напротив, ему льстило, что в свои годы он вызывал такую бурю чувств у молодой и талантливой женщины, которую на каждом ее спектакле буквально засыпают букетами цветов, срезанных, убитых цветов, которые она жалела и умела «выхаживать» так, чтобы они жили в вазе как можно дольше… Уланова была прелестна, поэтична, желанна. Но Николай Эрнестович понимал, сколько проблем в его удобной и устроенной жизни вызовет буря чувств, бушующая в душе этой женщины. Он хотел покоя. Он надеялся на легкий летний роман, а, вернувшись в Ленинград, обнаружил безумно влюбленную в него молодую женщину, которая считала, что они созданы друг для друга и что их судьба — обрести совместное счастье. Ему это было не нужно, его это даже пугало.

Она — любила. Он был влюблен. В этом была трагическая разница их чувств. Она писала ему: «Я вспоминаю Ваши печальные глаза в поезде и Вашу усталую улыбку, и мне приятно, что Вам немного грустно уезжать от меня. Если это не сон, а это, несомненно, не сон, то жизнь совершенно замечательная вещь, и жить так хочется, как никогда еще не хотелось. Начинаю считать дни, когда я Вас увижу, и мне кажется, что я брошусь к Вам и сама перецелую каждую частицу Вашего лица, а в нем есть особенно любимые места, которые будут отмечены с особым вниманием, если Вам будет не очень противно и Вы дадите мне его в мою полную собственность. Почему Вас сейчас нет? Вы же должны быть со мной! Страшная вообще штука жизнь…»

Радлов начал ходить на спектакли Улановой. Он любовался ее перевоплощениями в героинь, которых она танцевала. Они встречались — то в квартире Галины, то в номере гостиницы. Пришел неизбежный момент, когда их роман заметили, начали обсуждать. И осуждать. Радлов решился поговорить с Галей серьезно: о том, что у их любви, какой бы прекрасной она ни была сейчас, нет будущего. Он пытался прекратить встречи. Говорил, что им обоим на пользу пойдет разлука. Что это позволит им проверить силу своих чувств. «Ты пишешь, чтобы я проверила себя. Мне теперь ничего не нужно, для меня все так ясно, так понятно и так хорошо, что только при одном воспоминании твоего имени я начинаю улыбаться, — отвечала Галина. -Родной мой, неужели ты теперь начинаешь сомневаться во мне? Я от тебя не требую никаких жертв, и чем меньше их будет, тем лучше для нас же…»

Николай Эрнестович постоянно напоминал Галине, что развод для него невозможен, что ее мужем он никогда не будет. Только любовником. Вот такая жизнь втроем — она возможна, и даже достаточно длительное время. Но, по его мнению, Галине следовало бы выйти замуж по-настоящему, ведь родители не вечны, и кто-то должен стать для нее опорой в жизни. Однажды Радлов не пришел на встречу, а вместо этого прислал письмо, в котором заявил, что хочет избавиться от чувства к Галине, как от мучительного и бессмысленного для них обоих. Уланова проплакала над его письмом четыре дня, пыталась собраться с мужеством и не отвечать, и все же ответила, потому что чувствовала, что не может жить без этого человека, и готова была умолять его о крохах любви: «Я каждую секунду перечитываю Ваше письмо, не убивайте меня тем, что Вы хотите уничтожить в себе свое чувство, дайте мне силы жить и работать, мне нужно быть на людях, мне нужно работать, а у меня нет сил. Я уже четыре дня не выхожу из дома. Все время я ждала, когда же, наконец, будут эти мучения за те радостные дни, которые я провела в течение этого месяца. Вот теперь они наступили, такие жестокие, такие мучительные. Может быть, потом со временем я смогу побороть себя, но не сейчас, сейчас невозможно, нужно жить, нужно работать. Только Ваша любовь может мне дать силы, может поднять меня на ноги. Я Вас умоляю, подождите, может быть, само все пройдет, нужно всему время. Пишите мне и дайте мне силы, так ужасно жить одной со своими мучительными мыслями».

«Только Ваша ЛЮБОВЬ МОЖЕТ МНЕ ДАТЬ СИЛЫ, может поднять меня на ноги…»

Наступил новый 1939 год, кризис отношений миновал, Радлов оставил попытки насильно уничтожить свое влечение к Галине и погасить ее любовь. Они снова начали встречаться. Галина успокоилась, любовь давала ей вдохновение. Но Радлов заявил, что ему нужны передышки между встречами. Он не скрывал, что устает от Галины, а она смиренно просила у него за это прощения: «Ты мне очень много дал, спасибо тебе, родной мой… Мне что-то не понравилась твоя фраза, где ты пишешь: «Будь счастлива по мере возможности и без меня». Это навсегда или только на время? Мне стало страшно, может быть, ты мне что-нибудь готовишь? Ведь очевидно, я очень боюсь потерять тебя и в каждой фразе нахожу самое больное для себя. Этого же не может быть, ты же любишь меня и знаешь, как я тебя люблю, ведь правда? Да, еще есть словечко «передышка», это тоже скверно, значит, больше десяти дней ты со мной не можешь быть, тебе нужна передышка. Прости, что я тебя так надолго оторвала от самого себя и от твоих дел, буду теперь знать и больше трех дней тебе не надоедать…»

Весной Галина забеременела. Подруги вспоминали, что Уланова, так же покорно и привычно, как и все балерины, делавшая аборты, этого ребенка очень хотела сохранить, не решалась сказать матери и Радлову, возможно — лелеяла надежду, что на этот раз все будет иначе… Она видела, как Рад-лов любит свою дочь. Но вслед за первыми признаками беременности появилась слабость, Улановой стало трудно танцевать. Надо было «решать проблему». А Николай так и не сказал тех слов, о которых Галина мечтала. Не предложил ей оставить ребенка, не предложил соединить судьбы.

25 мая 1939 года, когда все было уже позади, Галина писала Николаю из больницы: «Сегодня первый день, как я встала с кровати, и голова кружится. К вечеру стало лучше, и я сейчас сижу на стуле за столом в своей палате. Очевидно, завтра меня отпустят домой с тем, чтобы я дома несколько дней полежала. Танцевать запретили в течение месяца, так что я свой сезон погубила. Сегодня ровно месяц, как я себя скверно почувствовала… Странно, что у меня осталось страшное отвращение ко всему, что было связано с этим моим больным состоянием. Я даже не хочу домой, мне противны мои комнаты, противен мой халат, моя кровать — все то, что вспоминается с этим страшным, необъяснимым состоянием. Как-то я и о тебе стараюсь вспоминать без этого страшного ропота, как будто бы тебя это не касается, как будто бы ты другой человек, и это мне становится страшно, до чего мне все противно». «Страшный ропот» все же взмывал волной в ее душе. Прежней безмерной любви, когда она улыбалась от счастья при упоминании его имени, уже не было. И все же Галина Уланова не переставала любить Николая Радлова.

«У меня не хватит никаких сил, вначале мучиться от любви, А ТЕПЕРЬ ЭТУ ЛЮБОВЬ ПРОГНАТЬ»

Уланова понимала, что ее любовь — сродни болезни: когда Радлов уезжал надолго, она заболевала, слабела, чувствовала ком в горле, не могла подняться с постели. Она сама сравнивала свое состояние с тем, что испытывал сумасшедший влюбленный из рассказа Стефана Цвейга «Амок». Она все понимала, но не могла одного — прекратить любить. В отчаянии она писала ему: «Вы спрашиваете, что Вам делать? Вы делали все, сказали мне правду, Вы думаете, я ее не знала? Нет, я знала и боялась думать о ней, иначе не могло и быть, но как больно, что мое первое настоящее чувство меня именно так встречает. Что же делать мне? Вот это действительно тупик. По Вашим словам мне нужно, вернее, Вам нужно, чтобы я все забыла, забыла Вас, забыла свою любовь… Я не могу себя так ломать, у меня не хватит никаких сил, вначале мучиться от любви, а теперь эту любовь прогнать и выкинуть совсем в пустоту. Я не могу все это делать, это свыше человеческих сил. Если Вам так мучительно сознание, что Вы не можете мне дать счастье, то неужели все мучения пройдут, когда Вы узнаете, что я разлюблю Вас? Неужели этого Вам будет достаточно, чтобы убить свою любовь? Вам будет все равно, какими способами я буду вырывать из себя мою любовь. Что Вы хотите от меня, напишите прямо. Я мало понимаю, получив такое письмо. Хотите ли Вы, чтобы я не существовала, или хотите иметь мою любовь хотя бы в письмах, если встречи не могут быть, или если они будут, то несколько часов в месяц, что Вас больше устраивает. Что Вам нужно от меня, я отдала Вам всю себя, я готова на все мучения, только бы Вы не разлюбили меня, я ничего не могу, я не способна ничего сейчас предпринимать, я за эти два дня так измучилась, что все мысли вылетают из головы, и я плохо понимаю. Получил бы кто-нибудь другой такое письмо, как я сегодня, Вам бы, очевидно, не ответили совсем, а я или глупа, или так сильно люблю, что пишу и еще прошу любви от Вас. Наверное, Вы скоро мне пришлете письмо с просьбой не писать, и мои письма будете уничтожать, ну, что делать, я ничего не могу, лучше мучиться с любовью, чем без нее… Вы спрашиваете, что Вам делать, и я тоже Вас, и мы оба боимся ответа друг друга. Вы спрашиваете, стоит ли несколько часов всех наших мучений, я думаю, что я легче переживу еще несколько мучений более жестоких за только сознание того, что опять я смогу увидеть Вас и быть с Вами, для этого стоит жить, для этого стоит мучиться, это и есть настоящая любовь. Не бывает любви без мученья, это все не настоящее, что так радостно и без труда дается.

Вы только представьте себе, какими могут быть эти несколько часов, можно умереть от счастья, испытав их. Я не могу все это потерять и сама все это затоптать. Я хочу любить так, как я люблю. Я вам не буду писать о своих мучениях, я не буду делать Вам неприятности, только не отгоняйте меня от себя, я хочу броситься к Вашим ногам и повторять без конца, как я Вас безумно люблю. Я все поняла, что Ваше письмо было первой попыткой оттолкнуть меня, но я пропускаю это мимо ушей, очевидно, я получу более определенное Ваше решение и тогда мне придется сознаться самой себе, и самолюбие встанет на первый план, а вдруг оно и тогда не встанет, и любовь все же победит, что же мне тогда делать?» Разорвать их отношения решился Радлов. Он слишком устал от всего: от тяжелых разговоров, от ее страданий, от писем, от чувства вины. И даже от страсти.

Когда Николай заявил, что все кончено, раз и навсегда, безвозвратно кончено, что бесполезно писать, что ответных писем не будет, что он станет избегать встреч, чтобы не мучить ее и не мучиться самому, — Галина впала в тяжелейшую депрессию. Она не могла есть. Не могла говорить. Хотела уйти из театра, потому что у нее не было сил не то что танцевать, а просто встать с постели, двигаться, жить. И конечно, совершенно не хотела танцевать партию Джульетты в новом балете — или какую бы то ни было еще партию.

Леонид Лавровский с трудом уговорил ее, соблазнил шекспировским сюжетом, бросил вызов ее мастерству — танцевать под всеми обруганную, «нетанцевальную» музыку Прокофьева! Никто не знал, какие чувства Уланова вложила в роль Джульетты. И кого бы она ни танцевала до или после, какими бы звездными ни были ее образы в «Шопениане» и «Жизели», в «Лебедином озере» и «Золушке», в «Бахчисарайском фонтане» и в «Красном маке», все равно балет «Ромео и Джульетта» занимал особенное место в ее жизни. Не из-за его успеха, хотя спектакль был удостоен Сталинской премии. Из-за того личного, что она этому балету отдала — и в нем оставила…

Не было зрителя, которого не потряс бы неистовый, отчаянный, кажется — с зримо выпрыгивающим из груди сердцем! — бег Улановой по сцене, когда ее Джульетта бежит к падре Лоренцо: Ромео в изгнании, родители завтра хотят выдать ее замуж за Париса, а она обвенчана с Ромео, она на грани безумия и погибели… И этот бег тоже был вдохновлен чувством Галины к Николаю. Она вспоминала: «Лето, двухэтажный дом на берегу Селигера, мучительный, взволнованный разговор, и вдруг порыв протеста, боли и гнева срывает меня с места, я стремительно, не помня себя, бегу вниз по лестнице, потом к озеру и прихожу в себя, только почувствовав холод воды, в которую вошла с разбегу. Нет, я не думала, не хотела утонуть, просто бежала, сама не зная, куда и зачем». Уланова отдала Джульетте все, все свои чувства, всю любовь, но главное — всю боль.

«ЛЕТО, ДОМ НА БЕРЕГУ СЕЛИГЕРА, МУЧИТЕЛЬНЫЙ, ВЗВОЛНОВАННЫЙ РАЗГОВОР, И ВДРУГ ПОРЫВ ПРОТЕСТА, БОЛИ И ГНЕВА»

Играя сцену в склепе, где Ромео горюет над якобы умершей Джульеттой, Уланова так безупречно холодна и неподвижна, так безразлична к его скорби, как может быть только действительно умершая… А когда приходит ее черед, пробудившись, увидеть мертвого возлюбленного и излить над ним свою скорбь, Джульетта-Уланова бьется, как бабочка с опаленными крыльями, трепещет и решает расстаться с жизнью куда быстрее, чем до того — Ромео. Для нее все кончено. Ромео мертв. Она спешит его оплакать и пронзить кинжалом свое, ставшее ненужным, любящее сердце. И все. Покой. Вечный покой…

В реальной жизни Галина Уланова весной 1941 года вышла замуж за выдающегося режиссера Юрия Завадского. Старше Галины на шестнадцать лет, он был давно влюблен в нее — или, быть может, в ее образы на сцене? — впрочем, ее саму он тоже полюбил так сильно, что, даже когда они развелись, Завадский продолжал писать ей нежнейшие письма, он заботился о ней, если она в этом нуждалась… «Я официально ни за кем замужем не была. Были отношения, но единственная была запись — с Юрием Александровичем», -рассказывала Галина Сергеевна в одном из поздних интервью.

Выйти замуж официально, расписаться -ей было это необходимо именно тогда, в 1940 году, когда она чувствовала себя лодкой, оторвавшейся от причала, крутящейся в бурной воде. Ей необходим был причал, и Завадский смог стать таким причалом. От Завадского она ушла сама, когда устала от его неумеренной, как ей казалось, эмоциональности. Потом у нее было еще двое мужей-сожителей: актер и режиссер Иван Берсенев, художник Вадим Рындин. От всех Галина уходила — сама, первая. Только один раз в жизни мужчина ее бросил. Галина ни словом не помянула Радлова, даже когда в 1942 году, находясь в Алма-Ате, в эвакуации, она узнала, что Николай Эрнестович умер в Москве. Что чувствовала она в глубине души — никто не знал. Внешне казалось, что это событие не произвело на нее никакого впечатления. Ромео умер, Джульетта его оплакала, все уже случилось — на сцене, двумя годами раньше, во время премьеры «Ромео и Джульетты». Галина тогда исцелилась и от своей депрессии, и от любви. Все было кончено — тогда, на сцене, когда ее Джульетта упала на тело возлюбленного, разбросав руки в стороны, как умирающий лебедь — крылья… Это было красиво, это было трагично. Это стало частью прошлого. Радлова для нее больше не существовало. Она уничтожила его письма. Знала ли она, что Радлов ее письма сохранил? Даже если бы знала — это вряд ли бы имело для нее значение. Ведь все было кончено по-настоящему, как может быть только у гениальной актрисы, способной проиграть и пережить кончину возлюбленного и свою собственную смерть. А потом возродиться — к новой роли.

Gala БИОГРАФИЯ, Елена Прокофьева

Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Subscribe to RSS Feed Следите за мной на Twitter!