Евгений Миронов. Взрослый молодой человек

В своей телевизионной практике мне часто приходится общаться с начинающими актерами, и многие из них говорят, что их идеал в профессии — Евгений Миронов. Высот он добился не только как актер, но и как художественный руководитель Театра наций. Благодаря Миронову это теперь одно из самых интересных и креативных театральных пространств Москвы.

Непривычно видеть Миронова в рабочем кабинете. Здесь много картин, фотографий, книг… Живой, динамичный мир. Я поздравил Евгения с прошедшими юбилеями — с 50-летием и с тем, что Театром наций он руководит ровно Шлет. Он извинился, что не смог быть на юбилее журнала «ОК!», которым я руковожу.

— Был на Байконуре в рамках промокампании фильма «Время первых». (Раздается телефонный здонок. Евгений разговаривает по телефону с мамой, Тамарой Петровной.)

— С мамой у тебя, насколько я знаю, очень хорошие отношения.

— Конечно, хорошие. Хотя бывает по-разному. Когда люди живут вместе, они не только комплименты друг другу говорят.

— Я помню время, когда вы вместе жили в общежитии «Табакерки». Я бывал тогда у тебя в гостях.

— Да, сначала ко мне из Саратова приехала мама — мы жили в общежитии с ней вдвоем. Потом сестра после окончания Вагановского хореографического училища, а с ней и папа присоединился. Так что мы все жили в одной комнате.

— Когда общага для тебя закончилась?

— Не могу точно вспомнить, но к тому моменту я уже стал сниматься. Фильм «Любовь», другие мои первые картины — это все «общажные». Потом Олег Павлович Табаков «сделал» однокомнатные квартиры мне и Володе Машкову. Это было так далеко, что Володя туда даже не доехал, а я доехал. И понял, что мне надо продать эту квартиру, добавить денег и купить новую. Купил на «Красносельской», уже в центре, но она была очень маленькая. До этого я получил приз на фестивале за «Любовь»…

— …Да-да, это была Женева, фестиваль «Звезды завтрашнего дня», приз за лучшую мужскую роль. Мы еще с тобой сделали тогда первое наше интервью.

— Точно. Приз оказался денежный, я на эти деньги купил квартиру сестре Оксане.

— Какой щедрый подарок!

— Дело в том, что отделиться от родителей в нашей семье — вещь невозможная. Поскольку я центр семьи, то я понял, что отделиться не смогу. А сестра более самостоятельная.

— А почему «отделиться невозможно»?

— У нас плотные корни. Родители ради нас с Оксаной поменяли квартиру в военном городке Татищеве на три «кельи» в Саратове, чтобы жить рядом с хореографическим училищем, где сестра училась. Потом они «дошли» до общежития. Не имея денег, оба в пятьдесят лет ушли с работы: папа занялся Оксаниными делами, а мама — моими.

— Что это — слепая любовь к детям или такая вера в ваши с сестрой способности?

— Вера, вера. Кроме того, это и своя какая-то нереализованность, потому что мама и папа раньше участвовали в самодеятельности.

— Мама продолжает работать билетером в «Табакерке»?

— Да, уже больше двадцати пяти лет работает.

— Тамара Петровна так бойко и по-актерски эмоционально встречает зрителей перед спектаклем — это вообще отдельное представление… Скажи, это желание мамы, чтобы ты стал актером?

— Такого не было, никакой навязчивой мысли. Это естественное мое желание. Родители не препятствовали, стали помогать, потому что поверили.

Мне всегда нравился мир не бытовой, а какой-то фантазийный. Мы с Оксаной всегда знали уловки, как оказаться в этих других мирах, а формы были разные: через свой детский кукольный театр либо через драматические отрывки, которые мы разыгрывали вместе. Во время «войны» Оксана была медсестрой, из раскладушки мы делали землянку. Кроме того, мое стеснение, зажим… Это касалось не только выступлений, а вообще существования внутри коллектива, среди людей. Я чувствовал в себе, можно сказать, ущербность. Я не мог общаться с людьми. На уроке я понимал, чем занимаюсь, а вне уроков прятался в свою скорлупу. Дальше я сам почувствовал, что надо как-то социализироваться, и, переступив через себя, начал что-то делать. Когда в школе нужно было ставить спектакли, ответственным всегда оказывался я.

Все знали, что после школы я поеду поступать в театральное училище, и мне даже не приходила мысль, что я могу не поступить.

— У тебя с самого начала была уверенность, что в профессии все сложится?

— Вера была до того момента, пока мне не поставили три за актерское мастерство.

— Это в Саратовском училище?

— Да, я просто понял, что это провал. Провал в моей уверенности, в том, что это мое дело. «Три» означало, что оценку мне поставили из жалости, что я просто маленький мальчик -мне тогда было четырнадцать.

— А почему это случилось?

— Я не совсем понимал природу актерской профессии, когда окончил училище. Руководитель курса Валентина Александровна Ермакова написала мне на программке: «Научись сознавать, что ты делаешь, тогда ты будешь получать удовольствие». И вот следующим моим шагом было научиться это делать. Если надо было «умирать», я делал это на полную катушку, не жалея сил, нервов и вен на голове, но это уже из области медицины. Сейчас я делаю все осознанно и понимаю, для чего делаю. Эту азбуку я изучил уже в Москве, у Олега Павловича Табакова, и учу каждый день.

— Скажи, Женя, ты помнишь ощущения, когда из общаги переехал в свою первую квартиру?

— Эту разницу в большей степени ощутили родители, потому что для меня и новая квартира была общежитием. Появилась тетя, которая жила с нами, папа спал на табуретках. Но для меня, как для молодого человека, быт не имел значения. Я не понимал до конца, что ел, где спал. Это сейчас как-то условия имеют значение, а тогда — нет.

— Ты ведь однажды довел себя до такого состояния, когда врачи сказали: «Еще немного — и тебя бы не стало».

— Да. «Жги сердца людей», — завещал нам великий Пушкин. Случилась прободная язва из-за недоедания. Я учился тогда на последнем курсе в Школе-студии МХАТ. Врач сказал: «Еще бы тридцать минут — и все». Накануне 8 Марта я пошел в магазин на Тверской, стоял в очереди за шампанским. Когда я упал, женщина сказала: «Как не стыдно, напился». Мимо проходил студент, который меня узнал, и он уже вызвал скорую.

— Что-то щелкнуло внутри, когда все благополучно завершилось?

— Ничего не щелкнуло. Я лежал в палате, от меня осталась половина. А до этого режиссер Александр Митта утвердил меня в большой международный проект — фильм «Затерянный в Сибири» — на одну из главных ролей. В больницу ко мне пришла второй режиссер, увидела меня и поняла, что мне не сниматься надо, а ехать домой в Саратов. Она назвала дату съемки, и я сказал, что обязательно буду. А дальше с помощью мамы, которая меня каждые полтора часа кормила бульоном, я постепенно восстановился. Митта ставил меня всем в пример, говорил: «Миронов похудел для этой роли, а вы все — нет, жирные коровы». (Улыбается.) В общем, я не смирился тогда со своим положением.

— Больше такие экстремальные ситуации не случались?

— Конечно, случались. Разные бывали ситуации. Например, строительство Театра наций. Я не ожидал, я не был подготовлен ни психологически, ни физически к такому повороту в своей жизни. Это было одно из моих любимых зданий, в юности я смотрел здесь потрясающий спектакль «Кроткая» с Олегом Борисовым. Лет двадцать я не был в этом здании и думал, что его снесли. Когда я стал художественным руководителем Театра наций, я же был учредителем фестиваля-школы современного искусства «Территория», и мне захотелось продолжить развивать эту тему вместе с моими единомышленниками. Руководить театром я согласился с легкостью Хлестакова. Но я до конца не осознавал, что начинать надо с нуля: у меня не было своей команды, а вместо здания — одна коробка. Тогда еще убрали предыдущего директора театра. Какая агрессия на меня обрушилась! Коллеги нападали на меня как на захватчика. Перед входом в театр выставили гробы (они были задействованы в спектакле, поставленном при прошлом руководстве), и в эти гробы поместили наши манекены. Для меня это был шок. Еще статью написали, в которой говорилось, что я не артист, вообще никто, что все это «та-баковские захватчики», а я просто игрушка.

— Не знал о таких страстях, всегда был уверен, что ты въехал в Театр наций на белом коне.

— Я думал тогда: а вообще, мое ли это дело? Я не был уверен. Для того чтобы это проверить, необходимо находиться в комфортных обстоятельствах. На горизонте не было советчиков или помощников, были мои друзья, но человека, который сказал бы «надо взять то, сделать то, пойти туда», не было. А дальше я подумал, что все это проверка на прочность. Сделать шаг назад или идти в неведомое?

— Человек ведь не знает до конца своих ресурсов.

— Да. Но я очень люблю свою профессию. Это проверка ресурсов. Я же Гамлета играл, а для меня Гамлет по амплитуде самая сложная роль. Вот я себя меряю Гамлетом. Я понял, почему этот персонаж номер один.

— Почему?

— Потому что у Шекспира такое ртутное изменение героя. Мне раньше казалось, что он пассивный, но великий Петер Штайн открыл для меня, что его состояние меняется с каждой фразой. Там такое количество решений, отступлений. Я не знаю больше таких персонажей. А тут есть монолог, где он говорит: «Что за дрянь? Что за раб?» Человек, который готов сокрушить мир, и тут же монолог «Быть или не быть»! Пройдя испытание Гамлетом, уже ничего больше не боишься.

— Удивительно, как роль может влиять на человеческую сущность… Театру наций под твоим руководством исполняется десять лет. Что для тебя сегодня главное в художественном строительстве театра?

— Знаешь, я по-прежнему ищу мир, в котором с детства запирался со своими фантазиями, тот мир, когда мама чайником грела табуретку, чтобы мне было тепло. Вот и в театре мне сегодня важно, чтобы было комфортно самым разным художникам. Мы открыли сейчас на Страстном новую площадку, так что мы еще больше расширяем клуб талантливых людей. Должно быть больше философов, архитекторов, режиссеров, которые с помощью театра найдут новый язык, который будет интересен зрителям. Надо идти дальше и рисковать. Мы должны быть очень честными по отношению к самим себе.

— Женя, я удивился, когда узнал, что в Театре наций ты репетируешь «Иванова». Это ведь не самая выигрышная пьеса Чехова. Почему такой выбор?

— Я каждый день задаю себе этот вопрос. Зачем я это сделал? А потому, что Антон Павлович написал пьесу «Иванов» за десять дней специально для Театра Корша, в здании которого сейчас и расположен Театр наций. С точки зрения самого Чехова, он совершил тогда революцию в драматургии.

Вся хитрость Чехова в том, что он быт жизни возводит в шекспировский алгоритм.

— В «Иванове» у тебя прекрасные партнеры: Чулпан Хаматова, Лиза Боярская, Игорь Гордин. Тебе в этом смысле везет. Мне кажется, что при твоей очень мощной индивидуальной актерской сути ты человек ансамблевый.

— Ну, команда — это редкость, большая редкость. Я, человек, вкусивший театр Табакова, очень скучаю по команде. Все-таки в Театре наций другие условия. Здесь нет актерского штата, все собираются на конкретный проект. Плюс в том, что самые разные режиссеры приходят со своими идеями и они могут взять любого артиста. Например, замечательней режиссер Евгений Марчелли собирается ставить «Грозу» Островского, он пробует разных артистов, и не только москвичей.

— Скажи, а у тебя есть своя зона тишины, точка покоя?

— Пока трудно с отключением каким-то. Вот, например, мы были в Сингапуре на гастролях с «Гамлетом», окунулись совсем в другой мир. Отыграли четыре спектакля. Некоторые мои коллеги потом поехали посмотреть Камбоджу, Вьетнам, Лаос. Я тоже думал, что это надо сделать. Но вынужден был сразу вернуться обратно, потому что уже на следующий день после возвращения начались съемки фильма «Время первых». Честно говоря, в последнее время я не ощущаю праздников как таковых. Может, это возраст, а может, я разучился их отмечать. Раньше нас папа вдохновлял на это. Папы не стало. Может, придет время, опять вернётся это ощущение праздника.

— Как ты ощущаешь свои пятьдесят?

— Наверное, это рубеж, надо обернуться назад, потому что когда ты все время несешься вперед, то до конца не понимаешь, мимо чего пролетел. И это касается не только работы.

— А мимо чего ты «пролетел», Женя?

— Я так скажу: я не жалею, что пролетел. Мне просто жалко, что я не могу все охватить. У меня не хватает времени вот на эти остановки, на жизнь, на какие-то ее проявления. У меня жизнь связана с искусством. Скорее всего, тут я сразу набрал очень быструю скорость. Поэтому этот рубеж и дается человеку — надо поставить скорость на нейтральную.

— Ну, я думаю, в этом отношении в твоей жизни вряд ли что-то поменяется. Ты все равно не остановишься, так и будешь прилетать из Сингапура и на следующий день входить в кадр.

— Может быть, а может, и не так.

— Ну а тебе самому каких изменений хочется?

— Я хочу иметь учеников. Но пока не могу себе этого позволить, потому что преподавание -это очень большая ответственность.

— Мне кажется, если ты за что-то берешься, то ныряешь с головой и, пока не достигнешь дна, не вынырнешь обратно. Природа такая?

— Конечно. Вот сейчас ты сказал про дно, это даже не обсуждается. Толстой когда-то сказал: «Делай что должно, и будь что будет». Это означает, что надо делать должное абсолютно естественно и просто. А «будь что будет» значит, что не надо беречь себя. Правда, сейчас я уже думаю о том, как бы сделать хотя бы один выходной в неделю. Здоровье уже дает сигналы — уставать стал быстрее. Хотя мне грех жаловаться.

— Я как-то видел тебя на репетиции «Ромео и Джульетты». Ты так точно объяснял актерам задачу. У тебя самого нет желания поставить спектакль?

— Не приведи господь! Это же другая профессия. Вот у Машкова есть одаренность такого рода. Как артист я могу разобрать, помочь, иногда довести спектакль до логического конца. Да, это опыт, который мне передал Табаков, я помню, как он доводил некоторые спектакли.

— Удивительно, какой сейчас покой в закулисной части театра, совсем нет суеты.

— Потому что суббота. Пришел бы ты сюда, Вадик, в будний день — увидел бы, что здесь творится. Это просто дом Облонских, где все смешалось. Поэтому я сбегаю ото всех в репетиционную комнату, чтобы погрузиться в «Иванова».

— У тебя же так постоянно: репетиции, съемки…

— Нет, почему? Я сыграл премьеру «Сказок Пушкина» полтора года назад и с тех пор ничего не репетировал, пока не началась работа над «Ивановым». Правда, в это время возник фильм «Время первых» про Алексея Леонова.

— Когда тебя нет в театре и накапливаются проблемы, тебе имейлы посылают?

— Конечно. Я все время на связи, каждый день.

— При такой интенсивной жизни сколько времени остается на сон?

— Стараюсь спать по восемь часов, я просто засыпаю плохо. Уже давно подсел на снотворное — это случилось на съемках «Идиота»: мы снимали картину восемь месяцев, и половину по ночам. А чтобы заснуть днем, нужно было выпить таблетку…

— Женя, все-таки у тебя колоссальный вкус к жизни. Глаз горит!

— Сейчас горит, когда ты про это говоришь. Ты меня будто зомбируешь, я сейчас верю, что это так и есть. А на самом деле у меня бывают и другие мысли: а зачем и что? Вот сейчас ты меня зажег, и я сейчас думаю, что все делаю правильно.

— Когда возникают сомнения, что помогает вернуться в рабочую колею?

— Расписание. Я сейчас с удовольствием бы пострадал, но… стук в дверь — и я должен буду поехать туда-сюда. Иногда хочется взять и сказать: «Ребята, меня нет».

— Но ты ведь так не говоришь?

— Нет. Смелости нет, наверное.

— Ну что ж, хочу пожелать тебе, дорогой Женя, обрести эту смелость. Впрочем, пусть все идет так, как идет. Мы все любим тебя таким, какой ты есть. А еще иногда я краем уха слышу ваши телефонные разговоры с Игорем о делах фонда «Артист», где вы оба учредители, и понимаю, что это тоже очень важная часть твоей жизни, которой ты отдаешь свою душу, и по-другому в принципе не можешь существовать.

— Спасибо, Вадик.

Gala БИОГРАФИЯ, Вадим Верник

Благодарим журнал «ОК!» за помощь в подготовке материала

Вы можете оставить отзыв или трекбек со своего сайта.

Ваш отзыв

Subscribe to RSS Feed Следите за мной на Twitter!